Глава 15

Он ненавидел это место. Средоточие хаоса, эпицентр беспорядка. Везде кишела грязь, никому не нужный хлам, горы сваленных вещей, что давно должны были отправиться на помойку. Отец запрещал выбрасывать что-либо внушительное без его разрешения, и таким образом с годами здесь образовался остров забытых вещей, который посещать Ноа наотрез отказывался. Как иронично должно быть умереть здесь, подумал парень, в месте, которое он больше всего не любил в этом доме.

Ноа старался ни к чему не прикасаться, и только боль в спине и животе заставила его найти опору. Он прижался поясницей к столешнице, замечая, как мышцы окаменели от бездействия. Он переминался с ноги на ногу, чтобы хоть как-то разогнать кровь по венам, но чем дольше они находились здесь, тем тяжелее ему становилось держать себя в руках.

Его реакция оказалась нетипичной для таких личностей, как он, — агрессия, сарказм, смелость становились его оружием, и хоть это никак не соответствовало его жизненным убеждениям, Ноа начинал понимать, что это единственное, что не позволяет ему распадаться. Он представлял себя субстанцией, покрытой чугунным каркасом, которую можно раскрыть только ударом, точным, метким, сильным, чтобы расколоть защитный панцирь. Один раз у похитителя это получилось, но Ноа пообещал себе, что такого больше не повторится. Он не подаст вида, даже если его сердце растопчут или разрежут надвое, он не покажет свою слабость, в особенности перед Рейном, он не просто не позволит ему выиграть, он не даст ему закончить эту партию. Он испортит игру, в которую был втянут, внеся в нее свои правила.

Ноа формировал в голове скелет поведения с преступником, наращивая на него все известные ему манипуляции, связывая этот мышечный каркас сухожилиями из слабых мест Рейна, а в конце покрывая эпителием из известных ему фактов. Он намеревался начинить это тело органами в виде моральных норм, гуманизма, философии и подведения к вопросам совести и последствий.

Он привык молчать в повседневной жизни, но за последние часы он говорил гораздо больше, чем за всю неделю, и почему-то это не оказалось таким обременительным, как он ожидал. Напротив, Ноа теперь сдерживал себя, чтобы не начать диалог, и этот факт злил его, как и злила несговорчивость Рейна. Он винил в этом Маркуса, который завладел всем вниманием напарника и отрицательно влиял на него, вбивая в голову похитителя идеи, не сулящие Ноа ничего хорошего.

Ему ничего не оставалось, как наблюдать за ними, чтобы найти какой-нибудь изъян, чтобы придумать следующий ход. Но мысли вертелись над словами Рейна. Похититель четко обрисовал многие стороны его жизни с точностью и без смягчения, словно не мог отказать себе в удовольствии ткнуть Ноа лицом в очевидные факты. Это был тоже своего рода акт мести: разуверить его во всем, что прежде казалось неприкасаемым.

Ноа сжал пальцы в кулаки, умоляя себя сосредоточиться на чем-нибудь другом, кроме самобичевания, но мысли уже успели утянуть его в прошлое.

У него никогда не было настоящих друзей. Это была чистая правда, он был одинок, не найдя человека, который хотел бы знать о нем больше, чем просто имя. Его нельзя было винить в нежелании — он всеми силами пытался подружиться со многими, но оставался отвергнутым всякий раз. И с каждой попыткой он все больше разочаровывался в таком понятии, как дружба, решив в итоге, что она — не более, чем выдумка, сказка, написанная для эпичности. Он много читал о дружбе, даже слишком много, и совершил огромную ошибку, поставив людям недосягаемую планку. Любой, кто до неё не дотягивал, оказывался плохим другом. Это был замкнутый безысходный круг, это было крутящееся колесо, из которого была исключена сама идея возможности настоящей дружбы. Ноа не просто мирился с таким течением обстоятельств, он был убежден, что иначе попросту и быть не может. Он все узнал, все изучил в этом вопросе, и пришел к выводу, что такого явления не существует, что это выдуманное понятие, за которое даже не стоит переживать.

И вот приходит какой-то обделенный интеллектом преступник и обвиняет его в невежестве. Утверждает, что он, Ноа, ничерта не понимает в этой жизни, не знает, что такое дружба, не знает явления преданности. И почему-то Ноа нечего ему ответить, нечего противопоставить, словно в один миг все его знания были забыты, захлопнулись, как вековой талмуд на пыльных страницах. Он не мог найти ни одного слова против, потому что каждое отдавало горьким привкусом лжи на языке.

В его голове не укладывалось, как такой человек, как Рейн, может иметь в жизни гораздо больше, чем он. Как ординарный человек сумел приобрести то, что для Ноа стало лишь миражом.

Ноа хотелось препятствовать тому, что он видел. Как два человека несут один груз на двоих, и при этом помогают друг другу, несмотря на трудности. Он хотел, чтобы они разделились. Он оправдывал себя необходимостью ухода Марка, ведь если бы тот остался, ему наверняка был бы конец. Но еще Визер хотел, чтобы перестало так щемить внутри. Это было чувство, имеющее нечто общее с печалью, как тоска по чему-то, чего у него никогда не было. Он не мог смотреть на пример собственного заблуждения, на пример дружбы, о которой всегда мечтал, но так и не достиг. Он не мог принять факт, что он был бы кому-то худшим другом, чем этот чертов Марк.

— Посмотри, Ноа, этот мальчик ведёт себя невоспитанно. Обрати внимание на его грязный рот и испачканные руки. Думаю, его родители крайне недовольны, — говорил ему отец, когда они шли мимо детской площадки, где горстка таких же шестилеток, как он, играла на качелях.

Маленький Ноа с любопытством смотрел, но не на обвиняемого, на которого указал отец, а на ребят, что вместе рисовали на влажной после дождя земле какую-то карту. Они держали в руках длинные ветки и с деловитым видом обсуждали план поиска сокровищ; глаза Ноа загорелись от желания. Он хотел быть там, вместе с ними, сочинять истории, жить приключениями и болтать до вечера, чтобы потом получить нагоняй за опоздание к ужину.

Он невольно шагнул в их сторону, за что был немедленно отдернут обратно за капюшон дождевика, и надежды встретить сегодня лучшего друга отложились на другой день.

— Ты меня совсем не слушаешь, — выговаривал отец, оттаскивая его от площадки, пока Ноа до последнего смотрел в ту сторону, повернув голову. — Если будешь дружить с ними, станешь таким же. И никто не будет тебя любить. Таких грязных непослушных детей никто не любит. Ты меня понял, Ноа?

Но Ноа слушал вполуха. Ему ещё предстояли долгие годы нравоучений, в течение которых будет оттачиваться и набирать силу каждый его симптом, болезни собираться в панно, а одиночество пожирать его с неутолимым голодом. Но в тот момент он мечтательно смотрел на играющих ровесников, представляя себя одним из их компании, где каждый поможет в трудную минуту, где каждый будет тебе верным другом и отправится с тобой даже в самое опасное путешествие.

Он не слышал, как к нему обратились. Его рассеянный взгляд блуждал по полу и носкам кроссовок, что покрылись грязью. Надо вычистить обувь, надо сделать это сейчас. Надо быть опрятным. Нельзя допускать, чтобы виднелись пятна. Ноа присел, стирая тряпкой вкрапления, и когда голос Рейна повторился на тон выше, Ноа вздрогнул.

Он поднял подбородок, глядя на похитителя, и инстинкты обострились.

Рейн был не в духе. Его щека распухла, а на обнажённом до пояса теле уже поступали назревающие следы гематом. Ноа обвел взглядом его татуировки, прокладывающие путь по рукам вверх и соединяющиеся на груди. Парень встретился с гневным взглядом. Это был взгляд человека, затронутого чем-то очень острым, как скальпель или охотничий нож. Его плечи до сих пор были напряжены, и Ноа спросил себя, разве Рейн не чувствует холод.

— Что ты сказал? — выдохнул Визер.

Заложник выпрямился, не совершая лишних движений и не желая идти на неоправданный риск, ведь перед ним был человек, увязший в эмоциях. Такие люди не могут себя контролировать, совершают непоправимые поступки, говорят жуткие вещи, и Ноа не хотелось стать объектом его гнева, тем, что примет на себя удар. Если бы парень мог попятиться, уже сделал бы это, но его ноги упирались сзади в стол, а бежать было некуда. Ведь это место, из которого нет выхода. Место, где хаос завладел всем.

Визер стоял, не создавая шорохов, не поднимая взгляда, чтобы не провоцировать похитителя, чтобы избежать столкновения. Лампы гудели, периодически издавая какой-то чиркающий звук.

Ноа запомнил момент, когда его дерзость сменилась шоком. Момент, когда жесткие удары рук Марка создавали в подвале тошнотворное ощущение обреченности, когда каждый глухой шум от удара заставлял все замирать внутри. Этот момент значил, что с каждой минутой Ноа ближе к возможной казни, что каждый этап зловещего плана исполняется, и это было куда хуже, чем просто услышать его, как тогда, в кабинете.

Он слышал своими ушами, видел своими глазами, чувствовал обонянием, как опасность сгущается вокруг него, и теперь любое действие имело последствия более серьезные, чем до этого. Теперь всё имело значимость, как и любая деталь могла спасти ему жизнь. Наступило мгновение, когда молния коснулась тела, найдя выход в другой точке, и вот через него проходят ватты тока, поддерживая вечное напряжение. Он не мог избавиться от этого ощущения, вися на эмоциональных электрических проводах.

— Я задал тебе вопрос, — сказал Рейн.

— Какой? — произнес заложник.

— Где твой телефон?

Невидимые провода обвились вокруг шеи Ноа.

Парень покачал головой, отрицая происходящее. Все происходящее казалось ночным кошмаром, квестом, постановкой, ведь не может быть в мире столько жестокости, не может в его жизни быть столько несправедливости.

Рейн начинал терять терпение. Он выглядел взвинченным, сверля Ноа взглядом, и могло показаться, что сопротивления он ожидает больше, чем ответа на свой вопрос. Рейну нужно было выплеснуть эмоции, и заложник был идеальной мишенью для гнева.

— Язык проглотил?

— Я пытаюсь вспомнить, — оправдывающимся тоном ответил парент, пытаясь вспомнить жесты, которые могут выдать, что он лжет, но его тело оставалось неподвижным весь диалог, предупреждая такую опасность.

— Хватит вешать мне лапшу на уши. Как такой человек, как ты, может не знать, где его телефон? — сказал Рейн.

— Я брал его в руки в последний раз задолго до вашего прихода, — ответил Ноа. — Я не помню, где оставил его.

— Враньё, — сказал Рейн.

Он начал отмерять шагами пол, от стены до стены, где с одной стороны на крючках висели плетеные дырявые корзины, а с другой столпились рядами старые газеты, журналы, заплесневелые книги. Рейн остановился около них, согнувшись и вглядываясь в названия. Его ладонь легла поверх места удара на ребрах, где кожа успела от красноты перейти к синеве. Его волосы упали на лоб, почти закрывая глаза, и Ноа никак не мог понять, как можно чувствовать себя комфортно при этом. Его передергивало от любого несоответствия удобству и опрятности, а теперь перед ним находился человек, обнаженный до пояса в сыром подвале, с открытой раной посреди грудной клетки, с влажными спутанными волосами, застилающими глаза, и вел себя так, словно это его не беспокоит.

— Я, наверное, оставил его наверху, — сказал Визер.

— Где именно? — не оборачиваясь, спросил похититель.

— Может, в моей ванной, — предположил парень, на что Рейн фыркнул.

— Нет его там. Снова враньё.

— Я правда не помню...

Он подстраивал свое поведение под ситуацию, применяя все свои актерские способности, но Рейну на это было плевать. Похититель повернулся к нему лицом, а за его спиной высокими рядами тянулись к потолку брошенные и всеми забытые печатные издания. Пропитанные сыростью, они были больше никому не нужны, вынужденные умирать здесь, в этой гробнице, вместо того чтобы стать удобрением для полевых цветов. Визер почувствовал себя персонажем одной из этих книг.

Неужели ему, Ноа, предстоит так же умереть, чтобы стать подложкой чужого возмездия? Это станет несуразной историей, что напечатают в газетах под лозунгом «бедный мальчик был убит в собственном доме, у него даже не было шансов защитить себя». Это станет квинтэссенцией его жизни: быть пешкой в игре, быть разменной монетой, быть бедным мальчиком без имени, без истории, без тех, кто любил бы его и оплакивал по-настоящему. А после газету с его фотографией выбросят в такую же кучу ненужного мусора, и он покроется плесенью, сначала она наползает ему на рот, потом на глаза, и в итоге накроет с головой, и не станет никакого Ноа, не станет никакого бедного мальчика, словно его и не существовало вовсе.

— Говори, где чертов телефон, иначе пожалеешь, — рявкнул Рейн, сталкивая рукой стопку книг, и они рассыпались с глухим стуком по бетонному полу, раскачивая близ стоящие ряды, и занавеска на стене заколыхалась.

Ноа Визер молчал, потому что знал, где телефон. Знал, что Рейн это знает. Знал, что он сделает с ним за ложь. Но ещё он знал, что ни за что не должен признаваться в этом. Ещё он знал, что это его шанс к спасению. Что это может выиграть ему время.

Похититель сократил расстояние между ними, и схватил Ноа за шею, знакомым движением сжимая ее. Парень не стал сопротивляться, понимая, что любая попытка бороться обернется избиением, он буквально чувствовал исходящий от преступника гнев, жар, не позволяющий ему испытывать холод, в отличие от него, промерзшего до костей. Он поднял взгляд кристально голубых глаз, пытаясь уловить в лице Рейна хоть намек на человечность, но только ощутил леденящий знакомый страх в груди от предчувствия, что сейчас случится что-то плохое.

— Не надо, — обронил Ноа, уже зная, что это слова в пустоту.

Уголки рта Рейна дернулись, а после он ударил заложника в живот, лишая возможности просить о пощаде.

Визер согнулся и едва не сполз на пол, если бы его не удержали крепкие руки Рейна. Боль пульсировала внутри, разбегаясь волнами в разные участки тела, и Ноа готов был поверить в то, что ему конец. Разрыв селезенки, оторванный тромб, а может сломанное ребро пробило ему печень — ему было так невыносимо, что не оставалось места на страх, он мог думать только о своих кровоточащих органах, вызывающих в нейронах электрическую отдачу.

— Говоришь, он наверху? — где-то над ухом раздался голос Рейна. — Тогда мы поищем на первом этаже.

Он говорил и действовал, вымещая злость в каждом слове, в любом из движений. Схватив Ноа за наручники, он двинулся к лестнице, утягивая того за собой, и парень делал каждый шаг, превозмогая себя, хоть едва мог видеть что-то сквозь пелену перед глазами.

Рейн толкнул его в коридор. Ноа сделал несколько шагов и прислонился плечом к стене, пытаясь прийти в себя, но это не входило в планы похитителя.

— Может он на кухне? — он стал перед Ноа, ожидая ответ, и парень покосился на его искаженное гневом лицо.

Заложник набирал в легкие воздух короткими вдохами, чтобы боль не резала ему внутренности.

— Ты уже осматривал её, — ответил он.

— Какой сообразительный, — сказал Рейн. — А может он в гостиной? Как ты думаешь, нужно проверить?

Ноа старался не подать вида, что его сердце забилось чаще.

— Ты собираешься написать моему отцу? — спросил он, зная ответ, но надеясь, что таким образом сможет отвлечь преступника.

— О нет, зачем это, — ответил Рейн, кладя ладонь ему на плечо и разворачивая, чтобы посмотреть в глаза. — Я собираюсь позвонить ему и дать тебе трубку.

Ноа вжался лопатками в стену, глядя на торжественную улыбку Рейна. В его голове не укладывалось, как человек, увидевший столько жестокости, способен поощрять ее, вершить ее, выбирать ее. Визер пытался осмыслить это поведение, этот выбор, найти ему оправдания и причины, но хоть логически это и объяснялось, сам Ноа не мог принять такой путь, он не мог согласиться с этим выбором. Теперь ему стало гораздо сложнее воздействовать на Рейна. Его слабые стороны были известны заложнику, но ими приходилось теперь не просто жонглировать, а придумывать изощренные способы взаимодействия, такие, чтобы никто не мог уловить на первый взгляд, что где-то происходит махинация, что это фокус, простой и дешёвый, как бумажный стаканчик с пластиковым шариком.

— И что ты хочешь, чтобы я сказал ему? — спросил парень.

Рука, лежащая на его плече, сжалась.

— Что ты плохо себя чувствуешь и хочешь, чтобы он приехал, — сказал Рейн, глядя, как его заложник закусывает губы. Пальцы впились в бледную кожу, и Ноа отвернул голову в сторону, прикрывая глаза.

— Говори, где телефон, — в очередной раз потребовал похититель.

— Я не знаю.

Рейн потянул его от стены и толкнул, заставляя упасть на голый паркет. Худощавое тело растянулось на полу, заложник поджал колени к груди, чтобы защитить себя.

— А может он в твоей комнате? — продолжил гадать Рейн, обходя его. — Поможешь или мне поискать самому?

Его шаги обрисовали около Ноа замкнутую линию, как около трупа, и парень принял решение подняться, хоть он уже начал понимать, что от него в данный момент ничего не зависит. Что бы он ни делал, у Рейна есть необходимость проявить злость, и он будет делать это, пока не устанет.

— Не боишься, что я успею предупредить его? — спросил Ноа.

Рейн подхватил его под руки, поднимая с пола и толкая к лестнице. Визер уцепился за поручни, чтобы держаться на ногах, и двинулся наверх. Он бросил беглый взгляд в сторону гостиной. На этот раз ему повезло, но что дальше. Что его ждёт, когда Рейну надоест играть с ним?

— И зачем тебе это делать? — Рейн следовал за ним.

Ноа попытался обернуться, чтобы увидеть похитителя, чтобы хоть немного контролировать ситуацию. Обстановка нагнеталась с неисчислимой скоростью, и парню казалось, что он пытается ухватиться за хвост падающей кометы, но вот на самом деле её никогда и не существовало. Он воображал, что владеет ситуацией, но теперь он один среди млечного пути, зависший в пустоте и выброшенный в бескрайность.

— Потому что этим должна заниматься полиция. Правосудие, — сказал он, на что Рейн рассмеялся.

— То же правосудие, что назвало меня педофилом? Обвинило в изнасиловании собственной сестры? — парировал он. — Ты ничего не знаешь о реальном устройстве нашего мира, Визер. Ты ничего не знаешь о зле, что в нем творится.

Ноа шагнул на верхнюю ступеньку, останавливаясь, чтобы ответить:

— Зато я не стал его частью.

Рейн толкнул его в спину.

— Быстрее.

Они вошли в комнату Ноа, и парень прижался к стене ближе к выходу, чтобы держать преступника в поле зрения. Рейн двинулся к шкафу, его руки начали раздвигать вешалки, перебирать вещи на полках.

Ноа смотрел, как нарушается его идеальный порядок в гардеробе, и нахмурился.

— Что? — спросил Рейн, заметив это. — Не нравится?

В его лице промелькнуло что-то самодовольное, и это Визеру не понравилось еще больше. Похититель приблизился к его рабочему столу, перемещая обтянутые перчатками пальцы по белой поверхности от одного угла к другому. На губах заиграла ехидная улыбка.

— Может телефон здесь? — спросил он, тут же сталкивая со стола все, что попалось под руку. Канцелярские принадлежности рассыпались по ковру, следом за ними стопка учебников и ежедневники, потом Рейн безжалостно швырнул ноутбук.

— Или здесь?

Он двинулся дальше по комнате, сбрасывая на пол все, до чего мог дотянуться, оставляя каждую полку пустой, и предметы с шумом, треском, звоном падали оземь, смешиваясь в одно полотно.

Рейн все больше заводился, воодушевленный своей идеей, он разворотил кровать, попутно обыскивая на наличие телефона, он сорвал пару полок со стены. Когда он добрался до книжного стеллажа, заложник закрыл глаза, но все слышал.

Преступник бросал все, что дорого сердцу Ноа, портил, рвал, топтал, и парень за все это время не проронил ни слова. Он стоял у стены, слыша, как рушится вся его жизнь, этап за этапом, комната за комнатой. Вот он хаос, теперь просочившийся в его душу. Это было больнее ударов, это было хуже психологической пытки в ванной. Этот поступок Рейна отнимал у него последнее — его порядок, его контроль, его убежище. Безопасное место, где он мог быть собой, где ему ничего не нужно было скрывать, где ничто ему не угрожало, теперь стало ничем не лучше подвала, такое же грязное, бессмысленное и ненужное.

Ноа открыл глаза, когда шум прекратился, и первое, что увидел, это вырванные листы, стелющиеся поверх разбитой копии бюста Давида, он видел знакомые строчки на страницах развернутых книг, напоминающие его прежнюю беспечную жизнь, что у него безжалостно отняли. Даже когда он выживет, что дальше? Что ему делать со своей жизнью?

Следующее, на что он обратил внимание, был перевернутый ящик с таблетками. Многочисленные желтые баночки все еще перекатывались, ударяясь друг от друга, и на каждой из них была сигнатура с его именем. Рейн смотрел в том же направлении, и они оба понимали, к чему приведет это открытие. К отравлению Ноа лекарствами, что должны были его вылечить.

Визер стоял, как подточенная штормом скала, что может вот-вот обрушиться, но приказывал себе держаться до последнего. Самой тяжелой частью было понимание, что этого акта разрушения можно было избежать, что эти таблетки никогда не были бы обнаружены, скажи он Рейну правду, но на оценочное суждение польза-риск у него было слишком мало времени. Он следовал своему изначальному выбору, пусть и жалел о нем.

Похититель остановился посреди развороченной комнаты, и оглядывался, словно надеясь увидеть что-то, что мог упустить, его грудная клетка ходила ходуном. Ноа поднял скованные руки, чтобы провести ладонями по осунувшемуся лицу, и когда открыл глаза, встретился со взглядом Рейна.

— Даю тебе последний шанс, — произнес он.

— Ты нашел столько виновных в своем расследовании, но забыл самого главного, — покачал головой Ноа, идя ва-банк. Он знал, что его ждёт впереди, и решился разыграть рисованную партию, хоть его начинало колотить от страха при одной мысли об этом.

— Кого же?

— Себя.

Лицо Рейна исказилось, и парень весь подобрался в ожидании избиения. Но похититель подошёл к нему, хватая за предплечье, и дёрнул на середину комнаты, заставляя Ноа топтаться по дорогим его сердцу вещам. Он старался не смотреть под ноги, слыша хруст и шелест, что отозвались в груди эхом. Рейн с грохотом поставил стул за ним и толкнул, вынуждая сесть.

Страх нарастал, охватывая каждую конечность в теле заложника, и его начало трясти, от чего все последующие слова выскакивали, словно прыгая через кочки.

— Ты бросил её одну. Ты позволил ей сидеть бесконтрольно в сети. Ты не следил за тем, что она делает. Ты не научил правильному поведению. Ты не научил как обезопасить себя. Ты забил на её проблемы. Ты относился к ней, как к ребенку. Ты не воспринимал её всерьез. Ты не уделял ей достаточно внимания. Ты во всем виноват, — обвинение за обвинением сыпал Ноа, и его дыхание сорвалось, хрипя на вдохе, пока руки Рейна приматывали его простыней к спинке стула.

Парень не видел лица своего похитителя, но замечал, как напрягаются его плечи, широкая спина, руки, стягивающие узел.

— Ты облажался. Ты не нёс за нее ответственность. Ты не уберёг её от зла. Ты принес это зло в дом, — продолжал он, а грудная клетка дергалась от рваных вдохов, а тем временем Рейн подошёл к уцелевшей аудиосистеме, и нажал кнопку на проигрывателе.

Его силуэт двинулся к заложнику, а каждое движение сквозило напряжением, словно пространство было наэлектризованным, словно для каждого шага требовалось преодолеть препятствие.

Музыка оглушила Ноа. Если во всех остальных частях дома она казалась громкой, то здесь разрывала барабанные перепонки. Ноа пытался перекричать её, и хоть это слабо у него выходило, Рейн понимал каждое его слово, читая обвинение в движении губ, во взгляде широко раскрытых глаз. Ноа кричал от необходимости, от разрывающих его эмоций, от страха, взорвавшегося внутри него, как подожженная бочка с бензином. Он догадывался, для чего нужна музыка, и ненавидел себя за свой ум. Гораздо лучше было бы не знать до последнего. Ничего не знать до самого конца.

— Ты не помог ей! Ты не защитил ее! Ты не остался с ней! Ты виноват в её смерти! Ты тоже убил её! — кричал Ноа, дергаясь на стуле, и увидел лицо похитителя, когда тот опустился перед ним на корточки.

Лицо Рейна побледнело настолько, что казалось, кровь уже покинула тело. В темных зрачках плескалась смесь самых разнообразных чувств, но напряженные мускулы не выдавали ни единой эмоции. Там, в бездне расширенных зрачков таилось чувство вины. Это чудовище живёт под черепной коробкой, раскинув свои щупальца, чтобы время от времени стискивать мозг, как клещами, и заставлять человека извиваться от уничижения. И, кажется, это был как раз тот самый момент.

Рейн приложил пальцы к уху, изображая телефон, давая ему последний шанс, на что парень одними губами дал ему отрицательный ответ.

Музыка на секунду затихла, переключаясь на следующий трек, преступник вытянул руки Ноа перед собой, кладя ладонями вниз. А после Рейн схватил его безымянный палец на левой руке и одним рывком выкрутил в противоположную сторону.