Глава 7

Рейн знал когда, но не понимал почему. Почему все изменилось, почему окружающий мир стал враждебным, почему больше не осталось места, где он мог бы перевести дух. Он не чувствовал себя одиноким, но чужим, отвергнутым и непонятым там, где раньше был счастлив. И причина была в том, в чем он боялся признаться, — изменился он сам.

«Ты ведь сильный, Рейн,» — говорили ему. А он никогда не знал себя сильным, он не считал, что родился таким, не верил, что может таким быть. Но вопреки всем убеждениям, ему пришлось. В какой-то момент его жизни все стало другим: мир обнажил свои зубы, наставил на него копья, ощетинился, как трехголовый Цербер, готовящийся к нападению, не давая посетить царство мертвых, показывая, что его время ещё не пришло.

С каждым днём Рейн все больше терял связь с настоящим, обрастая слоями грязи и пыли от воспоминаний. Он помнил о том, как когда-то был совсем другим, как умел испытывать радость, как верил в лучшее и с нетерпением ждал будущего. Об этом остались повествовать лишь пожелтевшие страницы и оборванные фотографии, где у него был другой взгляд и другая улыбка, где у него были большие надежды, где Рейн ещё умел мечтать.

Он не намеревался больше защищаться, он хотел нанести ответный удар. Он хотел показать миру, что не сломался, что он готов отомстить за то, что у него отобрали, а этого было так много, что искупление стало единственным словом со значением.

Причинять физическую боль казалось проще, чем убивать. Убийство требовало плана, последовательности действий, расчета и, самое главное, терпения, что оказалось самым сложным. Рейн помнил, как от нетерпения дрожали его руки, когда нужно было открыть дверь, чтобы пробраться в дом, помнил, как его всякий раз охватывало желание перейти к самому главному, к той идее, что горела в нем долгие месяцы, отполированная, гладкая, горячая на ощупь. Идея, овладевшая его мозгом и сердцем, что перманентно ныло где-то внутри.

Видимо, это и привело его к тому моменту, где слабость опередила. К моменту, в котором он не смог переступить черту, о существовании которой даже не подозревал. Похититель шел в этот дом глубоко убежденный, что сможет убить человека, вот только он забыл о наличии внутри того, прошлого Рейна, который никогда бы не причинил вред другому человеку.

Рейн ненавидел себя за то, что его рука не смогла поднять чертово лезвие. Он не мог больше позволить себе такую оплошность, не мог расслабиться хоть на мгновение, иначе его затянет прошлое и прожует своими кровавыми челюстями. А может оно уже это сделало, поэтому он такой раздробленный, уставший и озлобленный.

Рейн смотрел на дрожащего паренька перед собой, лицо которого стало серым, а губы посинели от асфиксии, разбитые и окровавленные. Похититель смотрел в его голубые глаза, наполненные слезами и страхом, и никак не мог понять, откуда в таком хрупком теле столько стоицизма. Визер боролся за свою жизнь, словно она имела смысл, имела ценность, и Рейна это поражало. Он поставил заложника в условия, где нет правильного выбора, где на весы клались нормы морали и совести, он давил на самые больные точки, использовал подлые приемы, но Ноа справлялся с каждым из них, так, словно не бывает безвыходных ситуаций, так, словно он был уверен в себе и своих силах.

У него не было сомнений в собственных действиях, он поступал так, чтобы выжать максимум из ситуации, несмотря на страх и причиняемый вред. Он был таким целостным, что похититель боялся даже ставить себя в сравнение. С каждым словом заложника он ощущал себя гораздо более распавшимся, чем до прихода в этот дом, хоть стоя под его окнами, Рейн думал, что сможет собрать себя по кусочкам, что сможет наконец обрести покой.

Щелчок револьвера был острым, как лезвие, проскользнув по слуху так звонко, что инстинкты тут же обострились. Рейн смотрел заложнику в лицо, видел написанный на нем испуг, и никак не мог угадать, в какой момент этот парнишка наконец сломается. Его сопротивление было невыносимо, эта борьба перерастала из ироничного в ожесточенное, а Рейн не любил ожесточенных людей, потому что они были способны на все. Потому что таким он сам стремился стать.

Это был выстрел вхолостую, револьвер не был заряжен. Пока ещё не был, потому что заложник должен умереть иначе, так было задумано, так было правильно.

Лицо Ноа от серого обретало прежние живые оттенки, и по мере осознания произошедшего, на его лице отражался страх, недоумение, шок, а после пришла злость. Рейна это не удивило, ведь он уже достаточно столкнулся с упрямством парня, и не стал ничего говорить, поднимаясь из воды.

На плечи навалилась усталость, вдавливая в землю, норовя заставить согнуться, опустить голову, упасть на колени. Мокрая одежда облепила тело, и Рейн обратил внимание на длинный порез, все ещё сочащийся кровью, но ничего не почувствовал. Похититель двинулся к зеркалу, избегая своего отражения, и принялся рыться в шкафчиках в поиске бинтов. Перчатки наполнились водой, хлюпая на пальцах, и Рейн сдернул их, за ненадобностью выбрасывая в сторону. Заложник все равно знает правду, не имеет смысла скрывать свои намерения.

Музыка, прерываемая звуком захлопывающихся шкафчиков, позволила похитителю успокоиться. Он взял под контроль то, что кишело в его мыслях, и единственное, что на данный момент тревожило, это многотонная усталость, заставляющая его голову налиться свинцом. Он забыл бы о присутствии Ноа, если бы тот не дал о себе знать, пробормотав что-то неразборчивое.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что ты больной. И чтобы ты шел нахуй, — повторил парень.

Тело Ноа все ещё дрожало, и мелкие волны колыхались к краям ванны. Он мыл лицо, пытаясь избавиться от крови. Рейн молчал и наблюдал за этим процессом, позволяя чувству вины зародиться. С его стороны было так подло выбрать именно этот способ смерти, заставить человека с гемофобией перерезать себе вены, что Рейну стало не по себе. Он раньше не воспринимал всерьез подобные страхи, но видя, как его заложник задыхается из-за вида разбитых губ или готов докрасна натирать свою кожу, чтобы избавиться от крови, Рейн сделал вывод, что слишком мало знает о таких людях, как Ноа.

Как оказалось, похититель вообще о нем ничего не знал. Визер представлялся ему слабым и беспомощным пареньком, который только и думает о своей жалкой жизни и скорейшей смерти, мечтая поскорее с этим покончить, и вот этот человек перед ним, борется за свою жизнь так отчаянно, как не смог бы он сам. Быть может, потому что у Ноа было куда больше причин, чтобы хотеть жить, в отличие от него.

Рейн наблюдал, пока веки не начали опускаться; ему пришлось одернуть себя и вернуться в реальность. Стук в дверь заставил их обоих повернуть голову.

— Ты закончил? — спросил Маркус, открывая дверь, и, увидев заложника, почти завопил: — Какого черта он до сих пор жив?

— Мне нужно переодеться, — игнорируя вопрос, сказал Рейн. Он не нашел аптечку и бросил попытки поиска, ступая к выходу, который преградил его напарник. — Выруби музыку, дай ему сухую одежду и надень наручники. Будет кричать — можешь не ограничивать себя. Дай мне полчаса, а потом продолжим.

— Неслабо ты его потрепал. Что здесь вообще произошло? — спросил Маркус, разглядывая комнату. Он не переступал порог, чтобы не замараться, и прислонился к косяку двери.

— Марк, я же сказал, мне нужен отдых, — процедил сквозь зубы Рейн, косясь на Ноа. Тот сидел, обхватив колени и прикрыв глаза, под которыми пролегли полукруглые отпечатки синевы. — Который час?

— Половина десятого, — ответил Марк, почесывая пальцами покрытый щетиной подбородок. — Он уже должен быть мертв.

— Может тогда убьешь его сам? — Рейн потер пальцами веки.

Маркус ухмыльнулся.

— Ещё чего. Я не ввязываюсь в тяжкие, ты это прекрасно знаешь.

— Знаю. Поэтому выполняй свою работу, — отрезал Рейн, оборачиваясь к заложнику. — Эй, поднимайся.

Ноа никак не отреагировал.

— Я его вытаскивать не буду, — заявил Марк, качая головой, и его напарник не сдержал тяжелый вздох.

— Сходи за одеждой, — смирившись, ответил он, и, когда Маркус отсалютовал, Рейн вышел в комнату и опустился на пол. Мокрый след его спины отпечатался на обоях и начал разрастаться в разные стороны.

План придется изменить. Рейн догадывался, что к такому может прийти, и держал в уме запасные варианты. В голове Рейна существовал скелет плана, который был нерушим, и остальное — подвижные составляющие тела, которые можно видоизменять, пришивать, отрезать, трансплантировать.

Похититель не ставил под сомнение необходимую смерть Ноа, она были движимой силой, она была основополагающей моралью всего, что он хотел сделать. Несущая очевидную истину, как открытая книга на нужной странице, прочитанная в правильный момент, и каждая строчка доказывала бы его правоту, каждое слово звучало бы обвинительным приговором. Самоубийство Ноа было двигателем его истории, которую он хочет показать, но как хороший рассказчик, он должен заставить слушателя пройти через сюжет от начала до конца, чтобы каждая строчка заставляла испытывать то, что пришлось испытать ему.

Рейн считал себя человеком без выбора, лишенным будущего, и поэтому прибегнул к отчаянным мерам. Все его существование наполнилось одним смыслом — жаждой мести, и в сравнении с этим остальные желания попросту меркли. Он жил одержимостью месяцами, вытачивая подробный план действий, он грезил этим днем, наделяя его какой-то сверхъестественной силой, способной вернуть равновесие, толкнуть его обратно в нормальную жизнь, уменьшить его боль и оборвать сросшийся с настоящим отрезок трагичного прошлого. Какая-то часть разума подсказывала, что это утопия, но он не находил иного решения, не видел другого выхода. Рейна тянуло сюда с той самой минуты, как он узнал имя.

Он потянулся за сигаретами, и размокшая стружка рассыпалась в его пальцах, стоило открыть пачку. Рейн откинул голову назад, позволяя телу обмякнуть, пока вокруг мокрой одежды собиралась вода и впитывалась в серое ковровое покрытие. Холод пробрал тело, разбиваясь по коже легкой дрожью.

В ванной послышался всплеск воды, похититель различил, как Ноа выбрался из ванной, ступил на кафель, едва не упав, а после хлопнула крышка унитаза и парня стошнило. Рвотные позывы длились долго, но Рейн слышал каждый из них, потому что за это время музыка затихла и в доме воцарилась тишина.

Вот он, рядом с ним, в соседней комнате, живой человек, который не хотел умирать, и похититель мог бы поменяться с ним местами, если бы не привык все доводить до конца. Казалось, он настолько истощен, что готов спать целую вечность, но знал, что должен действовать. Ему предстоял долгий путь, и времени на жалость не было, ни к себе, ни к нему. Ноа включил воду, раздался звук падающей промокшей одежды, и Рейну стало интересно, о чем сейчас думает его жертва, какой план побега вынашивает, ищет ли решимость попытаться убить его. Преступник подумал о лезвиях, оставшихся в ванной, и как легко перерезать ими артерию на шее, главное, набраться смелости. Но разве Визер не мог сделать это и убить его еще в ванной? Почему вместо этого Ноа лишь поранил его?

Послышался стук шагов. Марк вернулся с рюкзаком и комом одежды, которую бросил в проем двери.

— И что теперь? — требовательно спросил напарник.

Рейн расстегнул рюкзак, вытаскивая новую пачку сигарет.

— Теперь я расскажу ему то, что он так хочет знать.

Сигарета повисла между губами, начиная тлеть от огненного языка зажигалки. Рейн сделал затяжку, выдохнул под звуки тишины, наслаждаясь помутнением.

— А потом?

— А потом я убью его, — ответил похититель, поднимаясь с пола и двигаясь в коридор.

Рейн захлопнул дверь за собой и бросил рюкзак на пол. Комната Ноа была наполнена тусклым светом, сочившимся сквозь дверь, пробиваясь через щели. Рейн не чувствовал себя здесь чужим, но патологическая чистота и порядок давали знать, что это место принадлежит кому-то противоположному, его прямому антагонисту, борцу с хаосом и блюстителем симметрии.

Похититель не торопился, разглядывая вновь открывшиеся для него детали. Здесь все было сложено в идеальном порядке, рассортировано по размерам, цветам, тематике, словно владелец комнаты пытался придать смысл каждой вещи, присутствующей здесь, определить достойное место, не обделяя вниманием ни одну из многочисленных книг и тетрадей. Рейн не удивился отсутствию лишних вещей, всё было подобрано с умом, не захламляя вид, создавая атмосферу для чистого потребления информации, без шума, без грязного фона, без попытки создать искусственный уют.

Рейн сравнивал это место с собственной комнатой, в которой царил хаос, где каждая вещь казалась излишней, где преобладала избыточность и затхлость. Он окружал себя тем, что возвращало его в прошлое, словно это могло пригодиться когда-нибудь, когда он станет прежним, словно все эти старые предметы способны вернуть ему ощущение пережитого счастья. В своей комнате Рейн теперь казался чужим, как пробравшийся вор, желающий затеряться среди множества сваленных утративших смысл предметов, сломанных и неисправных, как он сам. Весь его дом казался заблокированным для него, отвергающим и неприязненным, быть может поэтому он с таким рвением пришел разрушить чужой.

Рейн пробегал взглядом корешки книг, не узнавая авторов, не понимая значений, и тоска стиснула сердце по чему-то утраченному, ведь он мог бы быть таким же, как его заложник — полным возможностей и ненасытной тягой к знаниям. Он мог бы быть совершенно другим, образованным, эрудированным, возможно, учился бы в университете и сидел бы ночами над «Одиссеей», странствуя в пути домой вместе с героем, он мог бы познакомиться с удивительными умными людьми, наполняясь их свежими взглядами на жизнь, философствуя о тех вещах, которые ему приходилось сейчас проживать. Он бы многое отдал за возможность вернуть то время, когда пути перед ним были открыты, когда для него выбор был разветвленным деревом, а не палкой о двух концах. Но его грубо лишили любого шанса, задушив в нем мечтателя, повесив на той же ветке его жажду жизни. Из вдохновенного парня он окостенел в нечто неспособное к познанию нового, и теперь это существо жило прошлым, дышало местью и было голодно. Всегда было чертовски голодно.

Рейн месяцами убеждался в своей правоте, но теперь крамольная мысль закралась в голову, начиная расшатывать постулаты, которые служили ему основанием и оправданием всех его действий. Мысль ползла в сознании, как червь из Лигейи, о том, что есть ли в его поступке хоть малейшая правомерность. Отобрать будущее у такого человека, как Ноа Визер, всем своим существом доказывающего, что умеет жить. Ведь он, Рейн, разучился, у него отобрали это умение вместе с беззаботностью и счастьем, и теперь он шел по пути, ведущему лишь в подземелье, в кносский лабиринт, откуда не сможет выбраться.

Похититель не прикасался к предметам, не желая запятнать собой место, ставшее для него квинтэссенцией утраченного будущего, ведь весь его образ, грязный и мокрый, уже оставлял след на полу рядом с пеплом от сигарет. Рейн сбросил с себя пропитанную влагой одежду, обнажая свету тело, которое шлифовал месяцами в попытке создать нового человека. Широкие татуировки змеями вились около его рук и спины, как поддерживающий каркас, без которого он мог переломиться пополам.

Рейн двинулся к кровати и рухнул на неё, позволяя коже соприкоснуться с белоснежными простынями. Он давно не испытывал такого странного ощущения чистоты. Мир, в который он беззаконно вторгся, оказался умиротворяющим и близким, и этого Рейн никак не мог ожидать. Каким образом нетронутая и светлая история ненавистного ему человека может пересекаться с его историей, перерезанной вдоль и поперек, пропитанной кровью и запахом смерти. Его веки отяжелели, и сон пришел раньше, чем он смог прогнать из головы вероломные мысли.

Он вновь лежит на полу на постели из слоев одеяла, пледа и пододеяльника, укрытый простыней. Твердость деревянного покрытия сдавливает мышцы, он ощущает каждую кость, соприкасающуюся с полом, наперед знает, как на утро затечет все тело. В комнате стоит затхлый запах, не выветриваемый даже при распахнутых окнах на круглые сутки, от которого сворачивает желудок. Он перебивает эту вонь сигаретным дымом, но на пятый день постоянного курения легкие отяжелели, а головная боль перестала поддаваться таблеткам.

Он растирает веки пальцами, кожа в уголках глаз потрескалась, а синева кругами опоясала глазницы. Не мешало бы встать и умыться, но от одной мысли об этом усталость наваливалась на него, не позволяя двигаться. Все, на что его хватит, это протянуть руку за новой пачкой дешевых сигарет и прикурить. Мышцы все еще ныли после того, как несколько дней он вымывал дом, каждый уголок, каждую поверхность с одержимым педантизмом. Разбитая губа саднила, никак не желая заживать, она трескалась всякий раз, когда он цеплял ее зубами. На этот раз вышло так же, когда он проворачивал в голове фрагменты воспоминаний, металлический привкус крови осел на языке. Драка с бездомным не была чем-то новым для него, но тогда застала его врасплох. Не потребовалось много усилий, чтобы вышвырнуть бродягу из своего дома, но один удар был пропущен, и прикосновение грязных рук к своей коже вызвало только отвращение. Физическая боль ему оказалась безразлична.

Он видит свою кровать, вернее, голый каркас, потому что матрас пришлось выбросить. Видит старые поколотые доски пола с рассохшимися краями, на полу ни грамма пыли, только несколько трупов насекомых, залетевших в комнату за последний час. Из окон потянуло прохладой, но встать и закрыть ставни было непосильной задачей и даже не рассматривалась как возможная. Он натягивает тонкую простынь на плечи, из-под края ткани выглядывает дисплей телефона с подсветившимися пропущенными от Тео. Они не разговаривали с момента возвращения домой, и хоть он знал, что Тео не виноват в поведении своих родителей, воспоминания о недавнем скандале еще не отпускали. Люди, которые относились к нему тепло, сколько он себя помнил, сказали ему в лицо вещи, не созданные для прощения. Он воспринял это как предательство, но мог ли он требовать от них понимания, когда его не нашлось даже у собственных родителей. Фрагмент за фрагментом он прокручивал в памяти дорогу, по которой возвращался домой, в каждую свою бессонную ночь, и эта ночь не была исключением. Все люди, которых он впустил в свою жизнь, отвернулись, будто ждали момента, когда он оступится. Никто не стал его слушать, кроме Тео, но тот бы не отказался от него, даже окажись обвинения правдой.

Он потянулся и перевернул телефон экраном вниз, перевернулся на бок. Бедренная кость впилась в бок, вдавленный в пол. Стоило бы закрыть окно, но какая к черту разница. Отец в пьяном угаре обещал придушить его, может, если это произойдет, станет легче. Может, окурок упадет на одеяло и огонь заберет его вместе с домом, стерев с лица земли место, где болит больше всего. Может какой-то очередной бездомный заберется через окно и воткнет ему нож под ребра, и все закончится. Он не станет сопротивляться, у него закончились силы нести это тело.

Ставни хлопнули, потом их кто-то закрыл. Ботинки стукнули об доски, в комнате послышались шаги. Он задерживает дыхание, от ужаса и ожидания, но не шевелится, притворяясь спящим.

— Рейн, спишь? Я зашел к тебе на работу сегодня, забрал вещи.

Рюкзак опускается рядом с его головой.

— Там документы, твоя одежда и ноутбук.

— Спасибо, Тео.

Он поднимает голову, смотря на рюкзак, лоб прорезают морщины. Тео садится на каркас кровати, прикуривает, и молчит вместе с ним, потому что слова уже исчерпались.

Он проснулся от громкого стука и вскочил в кровати. Рейн осмотрелся по сторонам, пытаясь понять, где находится и как он здесь оказался, ведь он все еще чувствовал отвратный запах из воспоминаний, никак не вписывающийся в реальность. Холодный пот покрывал кожу, как следствие кошмара, и похититель провел ладонью по влажным волосам, убирая их со лба.

Кровать смялась вокруг него в большой ком из одеяла и простыни, и Рейн поспешил укрыться, прежде чем дверь распахнулась.

— Доброе утро, солнышко, — пропел Маркус, останавливаясь у двери. Из проема пробился свет ламп, и Рейн заметил заложника, прислонившегося к стене поодаль.

— Теперь твоя очередь быть нянькой, а я снова голоден, — сказал его напарник.

Рейн словил взгляд Ноа, искоса заглядывающего в комнату. Беспокоится за порядок, подумал похититель, и вздохнул, протирая слипающиеся веки. Синяки под глазами проступали даже на загорелом за последние месяцы лице. Работа под открытым небом имела побочный эффект, а деньги нужны были как никогда при подготовке плана.

— Ты хорошо себя вел. Тебе что-нибудь нужно? — сказал Маркус.

— Воды, — ответил Ноа, дергая сцепленными сзади руками.

Марк пожал плечами, оборачиваясь к Рейну.

— Принцесса на диете. Тебе кофе сделать?

— Да. Спасибо, — Тот сел в кровати, натянув поверх ног одеяло, и словил на себе насмешливый взгляд Маркуса.

— Смотрю, ты тут не скучал.

Он улыбнулся, довольный своей шуткой, и, не дожидаясь ответа, двинулся к лестнице. Шаги вскоре послышались где-то на кухне под шум заработавшей кофемашины.

Ноа отвел взгляд от комнаты, и Рейн поспешил одеться, раскрывая рюкзак и доставая сменные вещи. Он натянул джинсы, на ходу прикуривая, хоть всё время поглядывал на паренька, у которого была возможность попытаться сбежать. В какой-то момент их взгляды снова пересеклись, и Рейн нахмурился. Ему не нравилось молчание, а Ноа больше не предпринимал попыток заговорить, что осложняло следующий этап измененного плана. Каким образом он должен открыть свои мотивы человеку, который больше не стремится их узнать?

Похититель натянул футболку, зачесал спутанные волосы назад, и вышел из комнаты, запирая за собой дверь, тем самым, не давая обеспокоенному пареньку оценить масштабы разрушения, нанесенные нежеланным гостем. Визер из-подо лба посмотрел на него, видимо, недовольный фактом, что кто-то спал в его кровати. Рейн ухмыльнулся. Любая, даже маленькая победа над этим пареньком приносила ему удовлетворение, как при попытке сломать что-то крепкое, когда видишь новую трещину.

— Спускаемся, — сказал похититель, двинувшись к заложнику.

Рейн протянул руку, чтобы вести его под локоть, но Ноа отшатнулся. Он резко отступил назад, вжимаясь в стену, и Рейна это задело. Все, кого он прежде знал, так же шарахались от него, боясь соприкоснуться, будто он был грязным или больным. Они не скрывали своего презрения и отвращения, всем своим видом демонстрируя, что для них он — ничтожество.

— Не прикасайся ко мне! — прошипел паренек.

В его глазах Рейн увидел не омерзение, он прочел в них страх, и очередная волна вины накрыла его. Разве это не то, чего он хотел? Разве не этого добивался? Чтобы заложник его боялся, чтобы план выполнялся гладко.

Рейн прислонился к стене напротив, отзеркаливая позу Ноа, и выпустил столп дыма в его сторону.

— Ты много читаешь.

В ответ ничего.

— Отец заставляет или сам?

Тишина.

— Не советую меня снова злить, — сказал Рейн, прибегая к угрозам только потому, что не знал, как еще может повлиять на ситуацию. Ему не хотелось делать этого, но кошмар выбил его из колеи, он все еще чувствовал себя каким-то потерянным и никак не мог собраться, поэтому вернуть контроль над ситуацией показалось ему самым разумным ходом.

— Сам. Не хочу быть тупым.

Рейн не обратил внимание на выпад, продолжая свою мысль:

— Откуда ты берешь столько сил?

Неоднозначный вопрос, с опозданием подумал преступник.

— Не трачу их на похищение других людей.

Рейн не сразу заметил, как подкравшийся огонек начал обжигать пальцы, ему пришлось достать новую сигарету. От потушенного об пол окурка Ноа поморщился.

— Куда собирался поступать?

Ноа нахмурился, и похититель сделал вывод, что это больная тема.

— Пока не знаю.

— Не знаешь? — изобразил удивление Рейн. — Я считал, что у тебя вся жизнь расписана наперед.

Парень пожал плечами, и Рейна смутило то, как он уверенно говорит о себе в будущем времени. Он пока не знает. Почему он так убежден в том, что способен выжить, когда все его шансы стремятся к нулю?

— У меня еще достаточно времени, — произнес Ноа, и похититель повернул голову, отводя взгляд в сторону кабинета.

У них было достаточно времени, чтобы раскрыть правду, достаточно времени, чтобы умереть, но ни для него, ни для Ноа, больше не было времени, чтобы жить дальше.

Рейн сбросил пепел и уставился прямо на Ноа. У преступника появилось время изучить внешность своего заложника, пока в разговоре провисает пауза. Короткая стрижка, темные волосы, угловатые черты лица и голубые, светлые, как небо, глаза, удивительно выразительного цвета. В обычной жизни Ноа двигался плавно, не растрачиваясь на лишние действия, словно находясь в разумном экономном режиме, но стоило гормонам стресса попасть в его кровь, он превращался в сгусток напряжения, подвижный, бурлящий энергией, готовый применить все свои резервы. Эта разница чувствовалась в каждом их поединке, и в отличие от Рейна, Ноа благодаря этому был более выносливым, потому что мог дать себе время на восстановление.

Он стоял у стены, прижавшись спиной, его руки, скрепленные наручниками, висели за поясницей, пока Рейн докуривал вторую сигарету, то и дело тарабаня пальцами по стене или подбородку, и никак не мог найти удобное положение.

— Скажи мне причины. Я должен знать почему, — сказал Ноа.

Рука Рейна с сигаретой застыла в воздухе напротив грудной клетки, где сердце ударилось о ребра, напоминая о своем существовании. Он ждал этого вопроса, он готовился к нему.

— Ты действительно хочешь их знать?

— Хочу.

Рейн докурил и бросил второй окурок на землю, растаптывая с большим усердием, чем предыдущий.

— Тогда готовься к тому, что твой мир изменится, — произнес он, склоняясь и собирая окурки с пола. — Потому что правда разрушит всё, во что ты верил до этого. Она отнимет у тебя покой, она изменит тебя самого, потому что иного выбора нет. Ты боишься стать другим, Ноа Визер?

Рейн говорил о себе самом, разобрав по строчкам последствия травмы, сформировавшей его видоизмененную жизнь. Он не умел классифицировать и создавать систему, как Ноа, но ему также были необходимы определения собственного состояния, как новому виду живого существа дают латинское название, так и он был каким-то мутировавшим редким созданием, желавшим иметь имя.

Визер долгое время молчал, вглядываясь в лицо своего похитителя, и когда на лестнице послышались шаги, ответил:

— Я докажу тебе, что не заслуживаю смерти.

Рейн попытался ухмыльнуться, но это плохо у него вышло. Он сдвинулся с места и опустил ладонь на плечо заложника, подталкивая его к ступенькам, на которых уже виднелся силуэт Маркуса.

— Мы все годимся землю удобрять одинаково, — произнес Рейн, но отдернул руку, словно боясь заразиться от него той самой верой, что поддерживает в Ноа нетленное желание жить.