Глава 6

Ноа смотрел в пространство перед собой, но его внимание не останавливалось на чем-то определенном. Он блуждал в собственных мыслях, никак не находя верный путь, и спотыкался о рандомные догадки, но переступал через них и шел дальше, потому что всё стало казаться бессмысленным.

Не имела значения кровь на ковре, бесконечное количество следов на полу, разбросанные окурки, перевернутые вещи в доме, ведь когда Ноа умрет, это всё не вернет время вспять. Он будет гнить в могиле, пока его убийцы продолжат жить, и в этом никогда не будет равновесия. Ни тюрьма, ни насилие, ни их будущие душевные муки не исправят ошибку, происходящую прямо сейчас, с ним, в этой комнате, где он приносит себя в жертву.

Всё вокруг будто потускнело: обесцвеченные стены, серый пол, безликие люди окружали его, но худшим было то, что он сам словно постепенно выцветал из реальности, становился прозрачным, хрупким, безымянным. Визер посмотрел на свои руки, свисающие с колен, и подумал, где вообще найдет силы держать лезвие. Он едва ли мог просто сидеть, потому что ему казалось, что, стоит пошевелиться, тело распадется на части, рассыплется прахом по полу и исчезнет.

Живот сводило спазмами, но от мысли о еде начинало тошнить, да и теперь такая потребность казалась отвратительной. Здоровое молодое тело теперь казалось парню безвольным куском плоти, бесполезное и слабое, и от мысли, что вскоре его придется резать, Ноа выворачивало.

Он остановился взглядом на своих окровавленных ногтях, и испытал отторжение. Лучше бы ему вырвали их, но не заставляли быть таким грязным, измаранным чужими жидкостями и клетками мертвого эпидермиса. Он насквозь пропитан потом, каждая его клетка казалась испорченной, сигнализируя о заражении. Он отравлен, поражен той же опухолью, что проросла в его доме — теперь она множится в его теле, врастая в ткани неизлечимой болезнью.

Ноа опустил руки и принялся тереть их об одежду, отчего пальцы начало обжигать. Его состояние было близким к истерике, и он знал, что вот-вот сорвется.

Рейн наблюдал за ним, сидя на подоконнике. Он зашторил окна, отрезая связь с внешним миром, и курил, заставляя заложника вдыхать никотиновый смог.

— Эй, прекрати, — не выдержал похититель, видя, как Ноа одержимо царапает ткань. — Слышишь? Хватит.

Но Визер не слышал. Его уже охватывала дрожь, и каждое действие было вызвано нарастающей истерией. Его тело изредка дергалось, как будто в конвульсиях, и Рейн, видимо, подумал, что тот притворяется. Хочет изобразить приступ эпилепсии или что-то подобное. Похититель соскочил на пол и приблизился к Ноа, отдергивая его руки от тела. Потерянный взгляд заложника устремился на него, и Рейн нахмурился, вынимая дымящуюся сигарету из губ.

— Время вышло, — сказал он, хоть никуда не торопился. Его злило поведение Ноа, потому что оно было непонятным и странным, и Рейн начинал нервничать из-за того, с чем никогда прежде не сталкивался. — Ты принял решение?

Визер ничего не ответил. Он пару секунд просидел в прежнем положении, а после потянулся за бумагой. Рейн протянул ему ручку, не проронив ни слова, и когда парень взял её, похититель замер взглядом на дрожащей руке Ноа.

Маркус складывал деньги на дно рюкзака, пытаясь вместить всё компактно, и обратил на заложника внимание только когда Рейн начал диктовать текст записки.

— Может все-таки выберем другой способ? Ванна крови — слишком рискованное мероприятие, останется много следов, — сказал он, на что его напарник отмахнулся:

— Мы это уже обсуждали.

Он повернулся к Ноа, опершись о туалетный столик. Ладони Рейна обхватили локти, а взгляд опустился на чистый лист, следя за тем, как чернила собирают нужные буквы в слова.

— «Я не могу жить с правдой, которую узнал. Это вина моего отца. Он сделал всё это со мной. Я хотел сообщить в полицию, но мне бы никто не поверил. Он издевался надо мной, избивал меня,» — диктовал Рейн достаточно медленно, чтобы Визер успевать записывать, но ему все время приходилось останавливаться, чтобы унять тремор. Блокнот сползал с колен, дрожь распространялась по локтям и предплечьям по всему телу.

— «Он преступник, и на его компьютере я оставил доказательства. Он заслуживает высшего наказания. Я не хочу жить из-за того, что он сделал,» — продолжал Рейн, и остановился, лишь заметив, что Ноа смотрит на него в немом вопросе.

Заложник хочет знать правду. Он ждет причину.

Вопросы гложили Визера, складываясь между кривых букв на предсмертной записке, сливаясь в бело-черное пятно, смазываясь в один большой вопросительный знак. Последние слова получились более четкими, чем все остальные, и парень смотрел на них, чувствуя, что глотку сдавливают слезы.

«Ноа. 29 августа.»

Когда последнее слово было написано, Рейн забрал записку и подошел к Маркусу, который сидел в ожидании. Они вполголоса заговорили между собой. Ноа искоса посмотрел на преступников, замечая сочувствующий взгляд Марка, обращенный к напарнику, и что ладонь грабителя легла на напряженное плечо Рейна в ободряющем жесте.

Ноа, все еще держа ручку в руках, взял новый лист бумаги и отвернулся от похитителей. Он лихорадочно писал, и от спешки его сердце забилось так, что заглушало все остальные звуки. Времени слишком мало. Всего пара фраз, но он должен успеть.

«ВЫЗОВИТЕ ПОЛИЦИЮ. МЕНЯ ХОТЯТ УБИТЬ».

Заложник сунул лист под кровать, еще не зная, что сделает с ним дальше, но крошечная надежда затлела в груди. В тот же момент к Ноа вернулись, Маркус потянул его в сторону ванной. Безвольные ноги Ноа волоклись через порог.

— Я справлюсь. Не оставляй лишние следы, — сказал Рейн, выводя Марка из ванной, и Ноа понял, что такова их договоренность. Маркус помогает ему до момента, пока сам не окажется под угрозой, вот она дружба, исчисляемая круглой суммой из сейфа.

Визер пытался стоять, но ноги подкашивались, и вот он упал на колени, упираясь ладонями в грязный влажный пол, со следами чужих ног и растоптанным окурком. Рядом упал ещё один, шипя и тлея перед глазами заложника. Это ведь улики, почему Рейн оставляет их здесь?

Когда дверь закрылась, парень повернулся, чтобы сесть лицом к противнику, и когда увидел его темные глаза, к Ноа пришло окончательное осознание приговора.

— Тебя посадят, — прошептал Визер. — Ты оставил столько следов, тебе же не скрыться. — Он покачал головой, не в силах понять, как могло всё прийти к тому, что происходит.

— Приступай.

— Ты дурак, Рейн, ты рушишь свою жизнь, убивая невиновного человека. Ты мог бы быть хорошим человеком, а теперь ты не лучше тех, кого ненавидишь, — словно не слыша, продолжал Ноа.

Он сокрушался, но больше не протестовал. Он констатировал печальные факты происходящего, пытаясь так упорядочить свои мысли и чувства.

— Хватит трепаться, — сказал Рейн и протянул на раскрытой ладони пачку лезвий.

Ноа покачал головой, цепляясь за край ванны в попытке подняться.

— Ты будешь гнить в тюрьме до конца своих дней. Это предел твоих мечтаний? Это жизнь, которую ты всегда хотел? Жалкая, грязная, бесполезная, — парень поморщился и пошатнулся, едва стоя на подкашивающихся ногах.

Он говорил без злости, без попытки вывести из себя похитителя и даже без надежды заставить передумать. Ноа хотел выговориться, пользуясь возможностью, ведь он молчал так долго, он молчал всю свою жизнь.

— Я бы хотел знать мотивы, возможно, даже смог бы посочувствовать, но, знаешь, я никогда не смогу понять, почему люди хотят вылечить свою боль болью других. Почему на зло всегда нужно отвечать ещё большим злом. Почему ты готов перечеркнуть свою жизнь ради мести, которая не принесет тебе ничего, кроме пустоты.

Ноа оперся о раковину и стал намыливать руки до самых локтей. Он продолжал говорить, натирая бледную кожу до красноты, как хирург перед операцией. Его голос охрип, прорываясь сквозь спазмы в глотке.

— Я расскажу, что с тобой будет после. Я много читал о тяжелых судьбах. Ты погрязнешь во тьме, Рейн. Ты уже одной ногой в пропасти. Там, за её краем нет ничего, нет спасительного облегчения, нет сладости возмездия, там нет справедливости. Там не будет того, что ты некогда утратил, но и с собой ты не сможешь ничего взять, потому что это путь через реку Стикс, и Харон возьмет с тебя последнюю плату.

Ноа выключил кран и расставил вещи по местам. Он обернулся, привычными аккуратными движениями обрабатывая руки антисептиком, запах которого мгновенно наполнил комнату. Рейн поморщился. Он казался непроницаемым, пока слушал речь своей жертвы, но вздрогнул, когда Визер взял с его ладони пачку.

Ноа аккуратно достал несколько лезвий. Его руки продолжали дрожать, но каждое движение давалось ему с легкостью, словно он совершал их каждый день.

Визер посмотрел на своего мучителя и вложил в ладонь Рейна лезвия, ловя на себе его пораженный взгляд.

— Это не восстановление баланса. Это не возмездие. Это — желание умереть. Это — самоубийство, Рейн, — произнес Ноа, смотря врагу в глаза. — Здесь, в этом доме, самоубийца — это ты.

Парень вытянул перед собой руки, предоставляя Рейну линии голубых выступающих вен. Кулаки сжались, натягивая кожу, обретшую болезненно-бледный, почти белый оттенок. Визер вручил ему свою жизнь, как нежеланный подарок, и смиренно ждал, пока его убийца сделает следующий шаг.

Эта ставка была самой рискованной в жизни Ноа. Он сделал выбор в пользу человеческой добродетели, как эвдемонист, считающий, что только в этом может заключаться смысл существования. Ноа поверил в человека, стоящего перед ним, и, глядя в его глаза, искал в них нечто большее, чем жажду убийства, нечто человечное и светлое, что смогло бы остановить его от роковой ошибки.

Ноа Визер не хотел умирать. Он не хотел быть жертвой, как и отдавать свою жизнь ради кого-либо. Как бы он ни любил своих родителей, он не был готов на такой обмен. Он отдавал похитителю всё не для спасения семьи, а для спасения себя. Заложник полагался на свой разум, подсказывающий, что перед ним — раненый, отчаянный человек, но никак не убийца. Человек, способный на сопереживание и прощение. И единственный способ заставить его чувствовать, это травмировать вновь. Как делал сам Рейн, бил туда, где уже болит.

Визер стоял перед ним, протягивая напряженные руки со вздувшимися венами, в которых бешено пульсировала кровь, и этот стук отпечатывался в висках, оглушая так, что парень едва различал музыку. За закрытой дверью она была приглушенной, словно они находились в вакууме или кислородной камере, отрезанные от окружающего мира и предоставленные на милость друг другу.

Для Ноа каждая секунда казалась бесконечно долгой, словно время раскатали, как свежий асфальт, и оно растянулось далеко вперед, туда, где не видно края, за горизонт, в будущее, которого у него может не быть. Парень не мог назвать свое ощущение надеждой, скорее это был акт отчаяния, громкий, претенциозный и театральный, как в драматической пьесе. Он просто был очередной жертвой, и это его единственный шанс на спасение — повлиять на его разум путем хитросплетений человеческих чувств и манипуляций, пока удар лезвия не лишит его тело крови. Ноа во многом оказался прав, кроме ожидаемого удара.

Рейн замахнулся, и заложник едва удержался на месте от сильной пощечины, полоснувшей его по лицу. Пораженный взгляд Ноа обратился к Рейну, который был не менее сбит с толку, пока не нашел в себе очередную порцию гнева, и парень попятился к стене в опасении, что похититель на этом не остановится. Боль разрасталась по щеке и губам, Ноа схватился за краснеющую кожу, чувствуя привкус крови на языке.

Картинка расплылась. Кровь из рассеченной губы сочилась по подбородку, Визер увидел это в отражении зеркала, и дыхание участилось. Секунда за секундой, судорожные вдохи нарастали, и грудная клетка начинала порывисто вздыматься. Из состояния кататонии Ноа выбросило в круговорот эмоций, в котором он так и не научился плавать — он хватается за то, что ближе, снова погружается в чувства с головой, выныривает и лихорадочно ищет способ спасения. Его организм оживает, он пытается выплыть любой ценой, борясь с течением. Ведь теперь врагом был не только похититель, но собственное сознание.

Паника пробралась по его позвоночнику, и Ноа почувствовал её острые когти, рвущие нервную систему под слоями плоти.

Коробка упала, рассыпая лезвия на грязном полу, и руки Рейна схватили заложника, впечатывая в стену. Смятая рубашка натянулась под сжатыми ладонями, царапая кожу, и Ноа откинул голову назад в попытке сделать глубокий вдох. Голова коснулась холодной влажной плитки, и капли воды затекли под ворот, заставляя парня вздрогнуть.

— Ну уж нет, ты сделаешь всё сам, — рявкнул Рейн, снова ударяя его в стену, и боль отдалась где-то в области затылка и лопаток.

Визер покачал головой.

— Я не могу.

Грудную клетку сдавило, отдаваясь жжением где-то в области сердца, в него кто-то вонзает иголки раз за разом, ставя уколы.

— Ты плохо меня услышал? Или чего-то не запомнил? — уже кричал Рейн. — Я убью твою семью, если ты этого не сделаешь! Я убью всех, кто тебе дорог!

Ноа пытался не думать о крови, но её вкус был слишком ярким, обжигая его рот и вызывая спазмы в глотке. Струйка кровавой слюны скатилась по шее вниз, и тошнотворные позывы стали чаще сводить тело. Он едва слышал угрозы своего похитителя, улавливая помутненным взглядом фрагменты комнаты.

— Я не могу.

— Гребанный ты эгоист! Ты просто трус! Ты чертов трус! — кричал Рейн, тряся заложника с такой злостью, что его руки онемели от напряжения.

— Я хочу, чтобы всё это прекратилось. Я хочу, чтобы ты остановился, — прошептал Ноа, цепляясь за последнюю надежду. — Пожалуйста, остановись, — умолял он, фокусируя взгляд на похитителе.

Его лицо выглядело так, словно это Рейна сейчас приговаривают к смерти, и Ноа, вопреки здравому смыслу, не мог заставить себя причинить ему вред. Визер мысленно кричал себе действовать, царапаться, биться, воткнуть пальцы противнику в глаза, что угодно, но не мог. Ноа только что принес себя в жертву этому монстру, но тот не желал его крови, не желал его смерти.

Парень протянул трясущиеся руки и положил их на грудную клетку Рейна, чувствуя, как грохочет под ребрами его сердце — не так быстро, как у него самого, но слишком мощно для человека, которому должно быть все равно. Или так Ноа хотелось думать?

— Ты не убийца, — продолжал он, используя свой последний шанс, хоть едва мог связать предложения из-за грохочущего в ушах биения. Слова давались ему с трудом, продавливаемые сквозь пересохшее горло. — Пожалуйста, не делай этого. Остановись.

Хватка Рейна усилилась, он скрипел зубами от злости, но что-то в его поведении было не так, что-то не клеилось с образом жестокого убийцы, которым он себя изображал. Почему он не убивает Ноа? Почему до сих пор его не убил? Почему тянет время, словно хочет, чтобы его остановили либо заставили действовать?

— Ты можешь рассказать мне всё. Я заслуживаю правду, — продолжал Визер.

Рейн обхватил ладонями его шею и поднял заложника выше, заставляя его ноги биться о стену в поисках опоры, пальцы Ноа впились в одежду похитителя. Рейн словно пытался заставить его замолчать. Визер морщился от боли, его ослепили слезы, но всё, что у него оставалось — это право голоса. Он пообещал себе не умолкать, пока есть силы. Говорить, пока сознание не покинет его. Говорить, пока хватает воздуха.

— Я должен знать, почему ты меня убиваешь, — прохрипел Ноа, цепляясь пальцами за руки, сдавливающие его шею.

Он задыхался, дергался в мертвой хватке, но это были напрасные попытки вырваться. Перед глазами мутнело, и ноги все медленнее бились о стену.

— Потому что я хочу отобрать у него все. Все то, что он отнял у меня! — сорвался на крик Рейн.

Ноа в ужасе подумал, что вот он, конец, такой жалкий и быстрый, не имеющий объяснений, раскрытых причин и морали. Он видел перед собой горящие безумием глаза убийцы, и не мог поверить, что ошибся на его счет. Ноа думал, что перед ним раненый человек, которого ещё можно излечить, а не тот, кого стоит избегать на улицах. С чего он вообще взял, что в каждом, кто умеет испытывать эмоции, есть что-то благородное и глубинное, что можно всегда достать на поверхность? С чего он взял, что сможет это сделать, будучи не имеющим ни малейшего опыта? Он мог сделать гораздо больше, чтобы все закончилось иначе, он мог спасти себя, если бы не был таким пацифистом.

Визер почти утратил надежду, сознание покидало его, и слезы скатились по разгоряченным вискам. Ноа признал, что это конец. А после Рейн рывком потянул его в сторону и затащил в ванну.

Холодная вода обожгла ноги, пропитала ткань, та прилипла к коже, и когда Ноа толкнули, тело врезалось в воду, захватывающую в свои объятия. Он ощутил руки похитителя на своих плечах, что опускают его ко дну, и волны сомкнулись над головой, колышась где-то сверху и захлестывая лицо Рейна, ведь это было единственным, что парень видел сквозь толщу воды. Его руки в отчаянии забились по сторонам, до синяков врезаясь в края ванны, пока не вцепились в тело похитителя, обхватывая его со всей силой, на которую Ноа был способен. Его ноздри наполнились водой, обжигая слизистую, и он начал захлебываться, не в силах даже задержать дыхание. Тело пыталось набрать воздуха, но вдохнуло бы воду, и едва не сделало это, прежде чем Рейн вытащил его из воды.

Порывистый вдох отрезвил Ноа, мир перестал пульсировать, обретая прежние краски. Визер жадно дышал, не замечая, как все еще сжимает мокрую ткань на груди Рейна. Тот застыл в воде, переводя дыхание и словно пытаясь понять, что делать дальше. Ноа видел, как его гнев перерастал в слабость.

— Приступай, — бросил похититель, опуская руку и поднимая с пола полупустой коробок.

Ноа сотрясался от громкого кашля, он не слышал, что ему говорят, не понимал, что его испытание продолжается. Рейн вытащил револьвер и приставил его к голове парня, держа в одной ладони холодное, а в другой огнестрельное оружие. Визер непонимающе посмотрел на револьвер, потом на своего убийцу, и ощутил жгучую горечь, словно его только что предали. Почему Рейн не порезал его? Почему не утопил? Почему не застрелил? Почему Ноа должен убить себя сам? Неужели, чтобы лишить жизни такого простого человека, как он, необходимо много усилий, думал Ноа. Дуло холодным поцелуем коснулось виска, и дрожь пробежалась вдоль позвоночника, сковывая тело страхом.

— Бери лезвие в руки, — командовал Рейн.

Руки парня тут же разомкнулись. Он отпрянул от похитителя, ударившись спиной о воду, а локтями — о дно ванны, и прохрипел, глядя на него снизу и давясь кашлем:

— Я не буду.

— Бери гребанное лезвие, или я разнесу тебе голову.

— Нет, — отрезал Визер, поморщившись, когда ему в лицо бросили взмокшую коробку. — Ты просто чертов садист! — выплюнул он, и приклад револьвера не врезался ему в лицо, разбивая губы свежими ранами.

Острая боль обожгла Ноа, он застонал. Кровь закапала в воду, и металлический вкус осел во рту, заставляя юношу замолчать в борьбе с тошнотой. Снова кровь, слишком много крови. Это сводило с ума. Заложник закрыл лицо трясущимися руками, но Рейн отбросил их.

— Сейчас же! — раздалось прямо над головой Ноа, и похититель раскрыл коробку. Лезвия рассыпались по воде, тут же опускаясь на дно и замирая где-то около его рук.

Ноа попытался взять то, что лежало ближе всего, но кожа застряла между острыми выступами, покрывая пальцы порезами. Ещё больше крови. Он будет защищаться, он должен защитить себя.

Рейн схватил его за левую руку, с силой натягивая, и замер в ожидании, держа дуло револьвера у виска заложника. Он стоял одним коленом в воде, совершенно не опасаясь следов, и Ноа, вопреки ситуации, задумался об этом. Все эти многочисленные следы, окурки, неосторожные поступки, пренебрежение к безопасности. Догадка сама пришла в голову, как бьющая в одинокое дерево молния.

— Ты ведь не собираешься уходить из этого дома, — сказал Ноа, его голос хрипел. Пальцы похитителя сильнее сжались около его запястья. — Ты действительно знал, на что идешь.

Лицо Рейна ожесточилось, ведь заложник только что узнал о нем то, что должно было остаться в секрете. Видимо, об этой части плана не знал даже напарник. Видимо, Визер — первый, кто это понял.

— Да, — ответил Рейн, и скулы на его лице напряглись под натянутой кожей. — Я собираюсь остаться.

Ноа сжимал лезвие в дрожащей руке, понимая, что стал на шаг ближе к разгадке, но этого было недостаточно. Он не успел узнать тайну этого человека, и теперь его игра закончена, потому что в ней нет сохранений, не второго шанса. Визер должен сосредоточиться на самозащите, потому что это его единственный путь. Он испытывал страх, смешанный с чувством несправедливости, но он не хотел заставить его страдать, не хотел сделать другому человеку больно, он только хотел спасти себя, потому что не заслуживал такой жестокости. Он не заслуживал такой смерти. Он предпочел быть застреленным, чем порезанным собственными руками. Он предпочел умереть в борьбе за свою жизнь.

Ноа замахнулся. Лезвие коснулось грудной клетки Рейна, вспарывая одежду и задевая верхний слой кожи. Кровь наполнила образовавшуюся лунку. Похититель перехватил руку парня, но порез уже кровоточил, пропитывая мокрую одежду, и Рейн зашипел от боли. Он в ярости подался вперед, тряся револьвером, но Ноа было уже плевать. Он изо всех сил колотил ногами, пытаясь вывернуться из мертвой хватки. Рейн сжимал его пальцы с лезвием, пока те не раскрылись, роняя орудие, но освободившейся рукой Визер схватился за волосы преступника. Ноа боролся даже в свои самые страшные минуты, выдерживая противостояние, и прежний страх ушел на дальний план, отталкиваемый адреналином.

Сопротивление ожесточило Рейна, он схватил заложника за край футболки, вздымая на поверхность воды, и взвел курок. Этот звук эхом отдался в голове Ноа. Это звук, отсчитывающий последнюю ступеньку к смерти, подумал он. Прямой отчаянный взгляд устремился на похитителя, и Ноа прошептал едва слышно из-за громкой колышущейся между стенами музыки, произнес одними губами то слово, что уже звучало между ними ранее, словно оно имело больше значения, чем все другие существующие в мире.

«Пожалуйста».

Похититель тяжело дышал, держа дуло у его виска, и спектр разнообразных эмоций отражался на его лице. Воздух наполнился сырым отталкивающим запахом крови. Ноа закрыл глаза.

Он думал, что прямо сейчас отключится, уснет, как по щелчку, от быстрой пули, и всё закончится. Всё померкнет, и пустота, неизвестность поглотит его в свой черный зияющий рот. Вокруг все становится посторонним, когда плевать на последствия, лишь бы всё закончилось, когда единственное желание — это отключиться.

Но вопреки ожидаемой тишине, Визера заставил вздрогнуть громкий стук у самого уха. Ноа весь сжался, закрывая голову руками. Его выпустили из хватки, и вода накрыла лицо, пока стук за стуком продолжался. Ноа приподнялся и увидел, как Рейн бьет револьвером по краю ванной. Тело похитителя, облепленное насквозь промокшей одеждой, сокращало мышцы в огромном усилии, и впервые заложник здраво оценил ситуацию в физическом перевесе: если бы Рейн собирался убить его голыми руками, у него бы это вышло. Но действия говорили об обратном, и Визер всё понял. Облегчение позволило ему выдохнуть в тот момент, когда похититель остановился.

Рейн рухнул в ванну. Он сложил руки на коленях и прижался лбом к холодному краю. Визер боялся двигаться или говорить, он не мог поверить, что только что случилось с ним, не мог поверить, что балансировал на грани жизни и смерти. Ему удалось выжить на этот раз, но что ждёт дальше? Лишь спустя несколько долгих минут Рейн приподнял голову и открыл глаза, посмотрев на Ноа поверх руки, свисающей с колен. Заложник громко сглотнул под тенью новой угрозы, но Рейн смотрел словно сквозь него, не замечая ничего вокруг, топясь в собственных эмоциях. Визер видел эту борьбу в темных усталых глазах, и невольно сравнивал с картиной Кабанеля, но мог только догадываться, насколько низко может пасть этот человек.

Ноа трясло от пережитых событий, от адреналина, атаковавшего рецепторы. Парень вцепился в края ванны, осторожными движениями отодвигаясь как можно дальше, и взгляд похитителя обрёл осмысленность. Темные брови сдвинулись над тяжёлым взглядом Рейна, в глазах промелькнул нездоровый блеск. Ноа не успел произнести и слова, прежде чем рука похитителя, сжимающая револьвер, повернулась к нему дулом в упор и нажала спусковой крючок.