Глава 5

Когда ему было пять, он впервые забился в панике при виде крови, и матери пришлось извиняться перед медсестрой за то, что мальчишка такой непослушный. Когда ему было восемь, он упал с качели, разбил коленки и ободрал руки, и от металлического запаха густой влаги, стекающей по коже, не смог сделать вдох больше минуты, и лежал в траве за домом, пока родители не отнесли его в дом. Когда ему было двенадцать, школьные хулиганы впервые избили его за стадионом, и кровь залила ему глаза из рассеченной брови, он до остервенения лицо с мылом, сквозь слезы и жжение, но так и не смог вернуться на урок, и обещал себе, что такого не повторится. Когда ему было пятнадцать, в очередной драке, где ему приходилось защищать себя, его нога неестественно изогнулась при падении, и после характерного хруста ломающейся кости хлынул поток крови, и тогда он испытал одну из своих самых сильных панических атак.

Теперь ему семнадцать, он смотрит на пачку лезвий и слышит, как в ванну набирается вода. Её журчание доносилось до его слуха всё это время, но только сейчас Ноа обратил на это внимание, в момент, когда детали начали подходить друг к другу, в момент, когда пазл начал складываться.

Визер нагнулся, чтобы взять предмет в руки. Что-то было в этом настолько чужеродное для Ноа, что его вечно рассудительный и рациональный разум умолк в смятении. Заложник вертел в своих пальцах идеальный параллелепипед, забыв, что находится в комнате не один, поэтому, когда Рейн потянул за ручку двери, Ноа обратил к нему удивленный взгляд.

Из дверного проема их обдало паром, и парень заглянул в ванную, чтобы убедиться, что для него уже всё готово. Вода почти заполнила ванну, но Рейн не обращал на это внимание, словно так и было нужно, словно такие мелочи больше не имеют значения. Он прислонился к двери, достал сигарету из потертой пачки, зажал её между зубами и провел пальцами от фильтра к кончику.

Ноа наблюдал за ним без прежнего страха, как это бывало с его предыдущими обидчиками. Хуже всего неизвестность — с остальным можно справиться. Когда Ноа знал, что его собирались бить, он проявлял всё свое мужество, а теперь, когда узнал, что должен умереть, он был готов пртивостоять до конца. В своем воображении он покрывал себя железными доспехами, тяжесть которых наваливалась приятным грузом на его плечи. Он как король королевства Логрес, уже взял в руки холодное оружие, а свой ум он использует, как щит.

— Достаточно вопросов. Переходи к делу, — произнес Ноа.

Рейн поднес огонь зажигалки ко рту, сигарета дрогнула в его губах, занимаясь огнем, и сквозь ноздри рассеялось облако дыма. Похититель забрал пачку лезвий из руки заложника и кивком указал на прикроватный столик, где Визер увидел несколько листков и ручку. Они уже ждали его, словно иного исхода и быть не могло.

— И что я должен написать?

— Предсмертную записку.

Ноа приблизился к столику и выровнял предметы, чтобы те располагались симметрично.

— И как вы собираетесь это обставить? — спросил парень без тени эмоций, словно речь шла вовсе не о его предполагаемой смерти. — Моё самоубийство, — пояснил он. — Как вы планируете это сделать?

— Ты вскроешь вены в ванной комнате, оставив предсмертную записку на столе. Маркус уничтожит следы нашего с ним пребывания здесь. Когда я смогу убедиться, что ты мертв, мы уйдем из этого дома и исчезнем из города.

— Это не будет выглядеть, как самоубийство. Вас обязательно вычислят.

— Почему же?

— Ты забыл о побоях, что вы оставили на мне? Следы от наручников? — недоверчиво спросил Ноа.

— Ты напишешь, что все это сделал с тобой отец.

— Так дело в нем? Дело в моем отце? Не деньги, не садизм, а месть моему отцу — причина твоего вторжения в мой дом? Ему ты возвращаешь долг?

Рейн промолчал, и Ноа понял, что попал в точку. Он задумался. Он так мало знал о собственном отце, что ни одна догадка, пришедшая в голову, не казалась логичной. Визер не знал, были ли у отца враги, не знал, могли ли быть у него азартные увлечения, что порой приводят к актам расплаты, не знал, обидел ли он кого-нибудь настолько, что смерть — единственная равнозначная цена для возмещения ущерба. Ноа был разочарован в собственной ненаблюдательности. Он жил слишком беспечно, сосредотачиваясь на личных трудностях и проблемах, и даже не мог предположить, что под его носом творится нечто более значимое.

Ноа посчитал себя мелочным. Масштаб происходящего вокруг менял его мировоззрение, насильственно расширяя границы сознания, заставляя смотреть дальше собственного носа. Вопреки привычному укладу, теперь Визер вынужден был думать о других людях, чужих судьбах, считаться с чувствами посторонних людей. Ему было чуждо разделять с кем-либо свои мысли, говорить начистоту, делиться взглядами и демонстрировать эмоции, но обстоятельства заставляли его влезать в шкуру человека, каким он не привык себя видеть.

Ноа знал, что истина кроется в мотивации Рейна, в его ненависти и жажде мести, в его гневе. Эта тайна, скрытая под семью печатями, требовала жертвы, чтобы быть оглашенной. Жертвы со стороны Ноа. Он должен предложить преступнику что-то настолько же ценное, чтобы выменять на свою жизнь.

Визер должен был говорить, должен был открываться настолько, чтобы Рейн заинтересовался его словами, чтобы вопросы не оставались без ответа. Должен был выворачиваться, чтобы произвести впечатление на человека, от которого теперь зависела его жизнь. Это требует искренности. Ноа должен был дать что-то этому человеку, чтобы получить что-то взамен, этот бартер существует между людьми с начала существования. До него был лишь путь насилия.

Ноа искоса посмотрел на похитителя в попытке найти подсказку в его лице, но Рейн курил, не выражая никаких эмоций. Он явно прилагал усилия, чтобы не поддаться недавнему гневу, и Визер это чувствовал. Он решил, что должен сыграть на этом, и напомнил себе, что перед ним — не психопат, а одержимый местью человек, а это значит, что Рейн способен не только на жестокость, но и на другие чувства. Это был ключ к его свободе, сам Рейн был его ключом.

— Ты считаешь, что это достойно, умереть вот так? — спросил Ноа. — В одиночестве. В полном незнании причин. В ванне из собственной крови.

Мускулы на лице Рейна дрогнули. Визер не догадывался, как метко попал в цель описанием жестоких картин предложенного хода событий, и дело было не в отвращении или мягкотелости. Там, да занавесью ненависти скрывалось что-то ещё, какая-то непрожитая травма, что Рейн нёс в себе.

— Я должен знать, почему ты хочешь моей смерти. Я хочу услышать правду.

Рейн молчал, будто взвешивая доводы заложника. Желание Ноа было более, чем оправданным, и оно было справедливым, но похититель не собирался открываться перед тем, кто должен был стать лишь орудием, пешкой, которой нужно пожертвовать ради возмездия.

— Когда ты будешь мертв, тебе уже будет плевать на правду, — отрезал Рейн и выключил кран. Вода набралась по самые края.

Взгляд Ноа покосился на дверь, ведущую в коридор. Путь к ней был свободен, но вряд ли бы заложник успел бы сбежать, учитывая повреждения от побоев. У него складывалось впечатление, что похитители попросту играют с ним. Как кошка с мышкой, то отпуская, то хватая, и так по новой, пока у мышки не останется сил на сопротивление, пока она не издохнет от страха и вечного бега.

Окурок из пальцев похитителя упал на влажную плитку, размазывая по полу черный след, как от угольного карандаша. Ноа заметил грязные разводы на залитом водой полу, и это разозлило парня. Он и сам не мог объяснить почему именно сейчас, но внутри всё начало закипать от факта, что какие-то ублюдки вломились в его дом, разбрасывают и ломают вещи, разносят повсюду грязь и пепел, да ещё и обращаются с ним, как с ничтожеством.

— Ты хотел бы остаться один или мне быть тут с тобой? — спросил Рейн.

Визер ошарашенно уставился на него, не веря, что такое предложение вообще прозвучало.

— Ты, блять, спрашиваешь, хочу ли я покончить с собой на твоих глазах?

Рейн промолчал. Было заметно, как он начал нервничать, это сквозило в его дерганных движениях, неловких жестах. Хоть он пытался выглядеть собранным, это плохо у него получалось.

Визер достиг точки кипения. Где-то из глубины его легких поднимался неуместный смех. Дурной знак, пророчащий ему необратимые последствия.

— А с чего ты вдруг решил, что я вообще собираюсь это делать? — спросил Ноа.

— Что?

Воздух в комнате стал густым и тяжелым, отчего было невыносимо дышать.

— Ты серьезно думал, что я наслушаюсь твоих речей и пойду вскрываться? — проговорил парень сквозь смех.

— Думаешь, ты первый, кто сказал мне подобное? Думаешь, ты единственный, кто вылил на меня дерьмо? Я тебя умоляю, ты реально думал, что это сработает? — восклицал он, глядя, как ожесточается облик похитителя.

— Хреново же ты следил за мной, детектив. Я слышал такие речи всё своё детство. Тебя это удивляет? Или ты думал, что деньги решают всё? Да парни из школы издеваются надо мной гораздо находчивее, чем ты сможешь представить своим линейным умишком. А ими двигала даже не месть, они просто любили причинять другим боль. Потому что могли, а не потому, что мстили. — Смех затихал, сменяясь злостью. — И после этого ты приходишь ко мне со своими колкостями в надежде, что они заденут меня?

Рейн молчал, и Ноа продолжал свою речь с вдохновением, уже не будучи в силах остановиться. Он потерял контроль над тем, что срывается с его губ.

— Да, парень, ты прав. Я одинокий, я больной, я отвергнутый, возможно даже действительно свихнутый. Может я не нужен своей семье, у меня нет друзей, нет отношений, нет даже собаки, но это не значит, что я — никто.

Глаза Ноа сияли от переизбытка эмоций, которые он наконец смог выразить. Парень сделал шаг к преступнику, глядя ему в глаза.

— Это все не определяет ценность моей жизни, Рейн. Я люблю свою жизнь, как бы тяжело она мне ни давалась, — отчеканил он без тени сомнений. — Ты недооценил меня, приятель. Я не собираюсь умирать сегодня, я не собираюсь убивать себя сейчас и никогда. Я одинокий, да, ненормальный, возможно, но не слабый. Я не сдамся, Рейн. И тебе придется приложить гораздо больше усилий, чтобы сломать меня.

Музыка набрала громкость, заполняя каждый угол дома, заливая комнаты доверху, помещая двоих в пространство из колебаний и волн, которые врезались в натянутую нить между ними, сотканную из гнева и ненависти. Казалось, что вокруг мир исчез, они находятся на единственном уцелевшем участке земли, а за пределами стен — сплошной обрыв. Нет ни людей, ни другой жизни, только этот дом, эта комната и их противостояние. Они словно были в пустыне за сотни километров от других людей, и Ноа вспомнил последнего стрелка из Гилеада, что смело представал перед лицом своего злейшего врага.

Губы Рейна дрогнули в ухмылке, и это не понравилось Ноа, ведь этот знак не сулил ему ничего хорошего. Он уже ожидал наказания, и когда крепкие руки схватили его за шею, не издал ни звука, лишь вцепился ногтями в перчатки, раздирая их и обнажая ладони противника. Нитрил растягивался и рвался, клочьями падая на пол, и Визер безжалостно царапал кожу, оставляя борозды.

Рейн набросился на заложника, не раздумывая, переняв эстафету потери контроля, и вот его руки пытаются заставить парня замолчать, сжимаясь всё крепче и крепче. Он не чувствовал, как Ноа борется с ним, пытаясь бить по коленям, не замечал, что руки кровоточат, оставляя улики под ногтями Визера. Рейна ослепил гнев, но не из-за услышанных слов, а из-за собственной глупости, из-за которой его план терпел крушение.

Похититель оттеснил Ноа к кровати и отпустил шею, тут же хватая его за руку и выворачивая ту назад. Заложник застонал, поджимая губы от боли, и через секунду его нагнули, впечатывая лицом в стол. Ослепляющая вспышка выбила его из реальности, но буквально на мгновение — после Ноа ощутил дыхание Рейна около своего уха.

— Пиши предсмертную записку, — приказал он, бросая ему в лицо ручку и с силой вжимая в столешницу, и Визер застонал от боли. — Иначе последние слова придется харкать кровью.

Рейн отбросил его, и парень сполз на пол, упираясь ладонями в ковер. Он впился ногтями в ворсистую поверхность, оставляя на ней ДНК преступника и поднял взгляд на похитителя.

— Твою кровь я уже пустил, – сказал Ноа.

Рейн посмотрел на свои расцарапанные руки, вертя их перед собой, словно они были чужими.

— Блять.

Он взялся за свои спутанные волосы, оттягивая их назад, и принялся расхаживать из стороны в сторону, пиная по пути предметы. Ноа сидел, откинувшись спиной к кровати и переводил дыхание, наблюдая эффект, которого смог добиться. План рушился, ведь заложник не сдался, как граждане Кале, смиренно и беспрекословно, а перешел в контрнаступление.

Потребовалось пару минут, чтобы Рейн взял себя в руки. Он попытался пригладить волосы, которые падали на взмокший лоб, потер лицо и натянул на него маску непроницаемости. Что-то созрело в его голове, поэтому, когда Маркус вернулся, он не подал виду, что произошел инцидент.

— Мне нужны новые перчатки.

Напарник пожал плечами, не намереваясь узнавать подробности, и полез в угол комнаты, где находился рюкзак, который Ноа за все время даже не заметил. Он терпеть не мог звук растягивающейся резины, и с отвращением наблюдал, как руки Рейна помещаются в перчатки.

Ноа начало мутить, от пережитого стресса, от боли, от неизвестности или попросту недосыпа, ведь он даже не знал, который сейчас час. За окном небо стало черным, как зияющий рот пропасти. Может они и правда остались в этом мире одни? Визер прикрыл глаза и подтянул колени к груди. Он уронил голову на колени, чтобы дать себе хотя бы минуту на передышку, но не успел. Рейн уже пришел по его душу, склоняясь и щелкая перед ним пальцами.

— Подъем, красавица, — бросил Марк, стоя поодаль и с любопытством наблюдая за происходящим. Для него это было не более значимо, чем просмотр фильма, подумал Ноа, поворачивая голову и ненавидящим взглядом обращаясь к нему.

— Пошел ты, — выплюнул Ноа. — Я уже сказал твоему приятелю, чтобы он шел нахер со своим предложением суицида. Тебе я тоже в этом вежливо откажу.

Марк усмехнулся, оценив выходку.

— А ты говорил, что будет проще простого, — заметил он.

— Так и будет, — огрызнулся Рейн.

— Не поделишься? — спросил Ноа не без тревоги. — Не боитесь, что соседи вызовут копов?

— Они все уехали, о чем ты прекрасно знаешь. — сказал Марк.

— Неужели ты думал, что у меня не было запасного варианта? — сказал Рейн.

— В следующий раз заломаешь Марка? — сказал Ноа.

— Предпочитаю тебя.

— Сначала используй что-нибудь, кроме рук.

— Револьвер?

— Сука, мозг! — съязвил Ноа.

Они ловили слова друг друга, как повод парировать, отобрать преимущество, дать сдачи за прошлый удар, выиграть новый раунд. Они балансировали на грани желания придушить друг друга и желания продолжить дуэль.

— Могу размазать твой по стене, — Рейн.

— Да о чем вы вообще говорите? — Марк.

— Заткнись, — Рейн.

— Да, Марк, заткнись, он смущается, когда твой рот открыт, — Ноа.

— Я уже готов его убить, — Марк.

— Наберись терпения, он сделает эту работу за нас, — Рейн.

— Я не стану убивать себя, — отрезал Ноа.

Повисла тишина.

Рейн встал, разминая плечи и принимаясь ходить по комнате, чтобы разогнать кровь по телу, словно к чему-то готовился. Из-за отсутствия сквозняка и идущего пара из ванной стало невыносимо душно, отчего пот просачивался сквозь одежду, и это нервировало Ноа ещё больше. Накал достиг такой степени, что заложник испытывал жар каждой клеточкой тела, словно находясь в могиле города Дита. Может это Ад, не без иронии подумал Визер.

— Шутки кончились, — заявил Рейн.

Похититель нагнулся, ища что-то взглядом, и достал из груды сваленных вещей разбитую рамку с семейной фотографией, и внутри Ноа всё похолодело. Прежняя дерзость пошатнулась и сорвалась на пол, разбиваясь, как флакон с духами. Парень догадался, какой рычаг давления будет использован следующим, и отвернул голову в сторону, не желая смотреть.

Рейн высвободил снимок из рамки, отбрасывая осколки стекла. Похититель не торопился, хоть натянутость сквозила в каждом его движении. Он вернулся к заложнику и сел перед ним на корточки, зажав фотографию сложенными пальцами, чтобы поднести к лицу Ноа. Тот игнорировал очевидный намек, смотря в дальний угол комнаты.

— Больше нечего добавить, правда, Визер? — начал Рейн. — Видишь ли, если мой план не сработает, мне без разницы, убивать тебя одного или всю твою семью.

Заложник попытался сглотнуть, но в его глотке пересохло, он едва удерживался в сознании от охватившего его жара. Рубашка насквозь пропиталась потом, вызывая у Ноа отвращение к самому себе и навязчивое желание смыть с себя всю грязь. Он хотел отключиться, чтобы не слышать этих слов, чтобы не знать мучительного приговора, что ему сейчас вынесут.

— А может я оставил бы тебя в живых, смотреть, как твои родители мучаются в предсмертной агонии. По твоей вине, — с нажимом на последнюю фразу добавил Рейн. — Посмотри сюда и подумай хорошенько, какую цену ты готов заплатить.

Ноа нехотя посмотрел на снимок, концентрируя все внимание на его содержании. Перед его лицом держали фото с давней семейной поездки, когда ему было шесть, отец ещё не так часто пропадал на работе, а мать была более открытой и жизнерадостной, чем сейчас. Самые теплые воспоминания как раз были связаны именно с этим моментом: это был их последний день путешествия в порту Гримо. Отец усадил Ноа к себе на плечи, и на лице маленького мальчика запечатлелось искреннее счастье.

Визер вспоминал с несвойственной ему тоской, как впечатляли его разнообразные суда, иностранные языки, как солнце необычно гладило кожу в полдень и языки лазурной воды пытались укусить его за ноги. Отец покупал ему сладости в местной пекарне, а после они шли смотреть на яхты и парусники, а мама тогда вставала очень рано, на рассвете. Она с улыбкой наблюдала за пробуждением сына, сидя в кресле рядом, и каждый раз он заявлял, что не будет спать всю ночь, лишь бы наконец-то переиграть её в эту игру. Теперь она спала до обеда, подолгу не выходила из комнаты, а Ноа совсем разонравились игры.

Его гнев возвращался обратно в глубину, спускаясь по ступенькам, и Визер слышал, как разносится эхо воображаемых шагов внутри. Ему показалось, будто кто-то отнимает его силы, и усталость наваливается на плечи, заставляя согнуть шею. Тянущая, мрачная печаль обволакивала мысли, и от дилеммы становилась невыносимой. Заложник поднял тяжелый взгляд на своего похитителя, признавая его перевес, но не смог смотреть в глаза, выражающие необъяснимую ненависть к нему. Ноа закрыл лицо ладонью.

— Выбор снова перед тобой, — добавил Рейн и с хлопком пригвоздил снимок к полу. — Не проебись на этот раз.