Глава 4

У него не было времени прийти в себя. Пальцы Рейна сжались на воротнике рубашки и потянули в коридор, вынуждая Ноа с трудом успевать за своим похитителем, пока натянутая ткань душила его. Ноги путались, парень спотыкался, падая на колени, но каждый раз заставлял себя двигаться дальше, хоть не понимал, как в такой ситуации можно хотя бы дышать. Из-за влажных ресниц он не мог разобрать, куда его ведут, а Рейн, казалось, всё больше распалялся злостью от каждого падения или стона заложника. Он держался за ребра, согнувшись, и преступник дернул руку вверх, заставляя его выпрямиться и показать свету свое бледное лицо.

Ноа приложил усилия, чтобы сориентироваться в пространстве. Они находятся в спальне его родителей, и он никак не мог понять почему. Несмотря на изобилие эмоций внутри, он нашел в себе место для растерянности. Что им могло понадобиться в этом месте? После вопроса тревожные предположения не заставили себя ждать. Они роем заполонили черепную коробку.

Рейн толкнул его к кровати, и сердце заложника заколотилось, как у зверя, пойманного в клетку. Ладонь Ноа скользнула на грудную клетку, на два пальца выше мечевидного отростка, парень сел на край кровати, опустив голову, и прикрыл глаза, умоляя себя держаться. От удара челюсть адски ныла, распухая и искажая лицо. Пальцы впились в кожу сквозь тонкую ткань рубашки, и всё тело окаменело, сопротивляясь мыслям и образам в голове, пророчившим худший из возможных сценариев. Любой шорох со стороны отдавался внутри волной страха, накатывая, как штормовое море на утес, и когда кто-то прошел рядом, по вискам заложника скатились капли холодного пота.

Они находятся в спальне, Ноа толкнули на кровать, двери заперты. Ему некуда бежать, нечем защититься. В физической схватке он уже терпел поражение и потерпит снова. У него нет никаких шансов спастись без посторонней помощи. Что собирается сделать с ним похититель? Визер едва сдержал подступающие слезы. Он вцепился свободной рукой в покрывало, тело казалось ватным, будто из него выкачали всю энергию.

Ноа изо всех сил сосредоточился на внутреннем хаосе. Парень говорил с собой, прокручивая в голове давно выученные им фразы из учебников по психотерапии, чтобы удерживаться в реальности. Успокаивающие и убедительные слова ретранслировались, используя его упорство как усилитель. Визер использовал методику за методикой, то заставляя себя правильно дышать, то абстрагируясь и представляя себя в безопасном месте, то рисуя в воображении безликого защитника за своей спиной, готового всегда прийти к нему на помощь.

Ноа было страшно, чертовски страшно, но куда страшнее было потерять контроль. И он начал наводить порядок в собственной голове, стараясь расставить всё по полочкам, в ровные симметричные ряды, чтобы создать гармоничную слаженную систему, где каждый элемент взаимодействует с соседним только от правильно приложенной силы и в выверенном направлении. Он прятал свои чувства в объемные геометрические фигуры, нанизанные на матрицу в евклидовом пространстве, маскировал свои страхи под знаками «х» и «у», вписывая их в дифференциальные уравнения, словно сочиняя личную теорему Бернулли. Он блуждал в пространстве и времени своего травмированного сознания, он был там Доктором Кто, таким же обреченным на одиночество и преданным своему выбору, странником целой вселенной.

Визер был готов отстаивать себя. Он принял неоспоримое решение спасти свою жизнь. Поэтому, когда Рейн щелкнул пальцами перед его лицом, парень смог поднять голову и посмотреть своему врагу в глаза. Боль утихла, ушла вместе с покорностью, адреналин вспышками врывался в его кровь, пробуждая безрассудную храбрость. Ноа готов был действовать, и когда Рейн сделал шаг ближе, выставил руку в предупреждающем жесте.

— Что тебе нужно?

— Ты должен написать кое-что, — ответил Рейн.

— Зачем мне это делать?

— Мы это уже проходили.

По лицу Рейна можно было понять, что его удивила перемена в поведении заложника, словно тот уже пережил недавние события, прожевал их и выплюнул.

— Я хочу знать правду. Что ты намерен со мной сделать? — холодным тоном спросил Ноа.

— Я уже говорил. Я хочу вернуть долг, а для этого мне нужно, чтобы ты написал одну вещь. А еще мы с тобой поговорим. — Вернулся тот самый опасный, заискивающий тон, который сопровождался ухмылкой на губах преступника, но на этот раз никому не было весело. За натянутой улыбкой Рейна скрывалась ненависть.

— А если я этого не хочу?

— Не хочешь?

— Не хочу.

— Ты еще будешь просить меня об этом, — пообещал похититель.

Он обошел кровать, останавливаясь около туалетного столика, и принялся один за одним сбрасывать с него предметы. На пол полетели склянки с духами, косметика, фарфоровые статуэтки, подставки с украшениями, сваливаясь на полу неряшливой грудой грязных обломком. Ноа тошнило от очередного акта разрушения, опухоль заражала здоровые клетки дома, прорастая в них, как корни полевого сорняка. Парень сложил ладони на коленях, сжимая их в один кулак, и поглаживал большие пальцы, чтобы приободрить себя.

Мамины вещи ломались под ботинками преступника, все эти предметы были ей дороги, она и дня не обходилась без ритуалов по поддержанию идеальной внешности. Она в последние годы большую часть дня проводила в этой комнате, которая была ее личным уголком. Отец приходил сюда только ночевать, ему не было привычно заходить в спальню до времени отхода ко сну, поэтому комната принадлежала по большей части матери. Она выходила всегда с макияжем и укладкой, пахнущая теми самыми кислыми духами, что сейчас валялись на полу. Стеклянный флакон треснул, и Ноа ощутил знакомый аромат; тот ему не нравился, но ассоциировался с матерью. От сентиментальности внутри все сжалось.

Пусть они не были близки, Ноа волновала мысль о том, как она расстроится, увидев, что ее алтарь разрушен. Или может наконец обратит внимание на что-то другое. Кого-то другого. Раньше мать завтракала вместе с ними, но теперь до полудня, а то и до прихода отца, сидела в своей комнате, запрещая сыну входить. Он помнил ее силуэт, сидящий вполоборота к приоткрытой двери, совсем неподвижный, будто безжизненный. Она вглядывалась в свое отражение, и парень, украдкой наблюдающий на ней, заметил многочисленные морщины на осунувшемся лице. Инъекции не вечны, а на операцию она не решалась. Она была еще молода, но постарела раньше времени. Ее увядающая молодость казалась Ноа красивой, но он не озвучил ей этого, потому что боялся реакции. Она мало с ним разговаривала с тех пор, как он перешел в старший класс, вряд ли ей вообще важно было мнение сына.

— Тебе нравится твоя жизнь, Визер? — начал Рейн, и, не дожидаясь ответа, продолжил: — В твоем возрасте это, наверное, невозможно. Тем более при твоих-то обстоятельствах.

Заложник нахмурился, обращая к Рейну враждебный взгляд. К Ноа прежние обидчики всегда обращались по фамилии.

— Что ты имеешь ввиду?

— Ты затворник. Боишься людей и внешнего мира. Я достаточно наблюдал за тобой, чтобы понять, что в тебе сосредоточено столько проблем, что хватило бы на десяток других людей.

—Ты следил за мной? Ты гребанный извращенец?

Ноа обдало холодом. Что происходит? Чего от него хотят? К чему все идет? Этот человек следил за ним, вторгался в его личное пространство, нарушал все юридические и моральные границы. Рейн подглядывал за ним в окно? Выслеживал по дороге домой? Ходил за ним по пятам по городу? Выспрашивал о нем в школе? Что он собирался с ним сделать? Вот откуда взялась его недавняя обсессия, которую психотерапевт внес в карточку под названием «мания преследования». Ноа понял, что запомнил лицо похитителя, потому что тот какое-то время сновал поблизости.

Рейн скривился.

— Не обольщайся, твоя личность не настолько важна, — ответил он, останавливаясь. — Я только собирал информацию, но она оказалась настолько разочаровывающей, что я пожалел о потраченном времени.

Визер видел по его лицу, что это действительно так. Полное безразличие к его жизни задело парня, вопреки здравому смыслу. Внутри что-то укололо, и Ноа отвел взгляд.

— Ты же ничтожество. Ты только взгляни на себя, — продолжал похититель. — Ты живешь, как робот, по расписанию, будто не в состоянии сам что-то придумать. Ты делаешь только то, что тебе сказано либо то, что правильно. Такой послушный мальчик, настолько хороший, что слился с обоями, как невидимый шов. Ты же до тошноты идеально обточенный, что от тебя воротит всех окружающих. Неужели ты сам не задумывался, почему тебя вокруг все либо ненавидят, либо делают вид, что тебя не существует?

Игла за иглой. Ноа не успевал делать вдохи между ранениями. В голове начало гудеть, как от помех из сломанного телевизора.

— Даже твоим собственным родителям нет до тебя дела. Мать тебя избегает, не в силах вытерпеть и минуты наедине с тобой. Отец обращается с тобой, как с натренированным псом, и не дай бог ты его подведешь, он вышвырнет тебя на обочине и, не задумываясь, заменит новым. Ты как предмет интерьера, просто находишься в этом доме для того, чтобы заполнить пространство. Мальчик в качестве скучной картины. Сын в качестве поставленной галочки.

Гул в голове нарастал. Ноа попытался проглотить ком, застрявший в глотке.

— В школе над тобой либо смеются, либо общаются из жалости. Кому-то приходит в голову, что ты умственно отсталый и тебя нужно пожалеть, а остальные находят тебя забавной мишенью для издевательств. И ведь в младшей школе было куда хуже, правда? Там-то тебя травили за то, что ты делал с одноклассницами в раздевалке. Тебя прозвали извращенцем не просто так, да?

— Я ничего не делал, — выдавил Визер, но гул в голове перебил его, не давая сказать ни слова больше. Вот-вот, и Ноа не выдержит, его череп разорвет на части, хотя скорее всего первым разорвется сердце.

— Ты, такой хороший мальчик снаружи, оказывается, гнилой изнутри. Ты же долбанный псих, и неизвестно, когда ты сорвешься и навредишь кому-нибудь. Исправно ходишь к психотерапевту, а ты сам-то удосужился погуглить про его репутацию? Отец приказал тебе ходить к нему, и ты как раб не стал перечить? Этот псевдоврач хотя бы не ставит тебя на колени?

Ноа стиснул зубы. Он искал в себе силы прекратить поток оскорблений, но с каждым услышанным словом все больше задыхался.

— Ты ненормальный, и знаешь это. Каждый в твоей жизни указывал тебе на твои странности, и как бы ты ни мирился с ними, с каким бы упрямством не называл «особенностями», ты все ещё остаешься сумасшедшим, — говорил Рейн, надавливая на больные точки, используя новые методы. — Ты никому таким не нужен. Ни матери, ни тем более отцу. У тебя нет друзей, нет даже хороших знакомых, ты не знаешь, как контактировать с людьми, потому что тебе нечего им предложить.

Ноа захотелось спрятаться, исчезнуть, рассеяться, лишь бы никто больше на него не смотрел. Его охватил стыд, чувство, что преследовало его с самого детства, за каждый неуместный поступок, за странное поведение, за патологические привычки, составляющие его повседневную рутину. Визер всегда был таким, чужим, непонятым и непринятым, что припоминали ему ежедневно. Каждый человек, встречающийся на его жизненном пути, указывал на его недостатки и что-то советовал, даже не попытавшись узнать Ноа по-настоящему.

Самым дерьмовым было то, что слова Рейна были правдой. Человек, никогда не говоривший с ним до этого дня, смог пересказать краткое содержание его никчемной жизни без единой ошибки, и это было куда хуже приложенных кулаков.

— Иди к черту.

Рейн, не слушая его, продолжал:

— Что ты можешь дать этому миру? Ты ведь ни на что не годишься. Только читать свои дурацкие учебники и напрасно тратить кислород. Ты бесполезен, будто живешь из-за какой-то глупой ошибки. Сбоя в системе. Генетического просчета.

Зубы Ноа стиснулись с такой силой, что он расслышал их скрежет. Костяшки пальцев побелели от напряжения, и, если бы не героические усилия, которые он прикладывал, чтобы держать себя в руках, всё закончилось бы срывом.

Рейн добивал каждой фразой, явно заготовив речь заранее, что резало слух. Преступник уперся руками в край стола, глядя на лицо, говорящее его губами на зеркальной поверхности.

Визер поднял взгляд. Они посмотрели друг на друга сквозь отражение в зеркале, сквозь множество преломленных линий света. Рейн с ожесточенностью говорил выученные слова, а Ноа одними глазами спрашивал: «За что?».

— Ты бесконечно одинок. Я ведь прав? — говорил Рейн через отражение, и слова эхом отзывались в душе Ноа. — Неужели пустота не сводит тебя с ума? Неужели ты никогда не приходил к мысли, что этот мир тебе чужд?

Губы Визера дернулись в гримасе. Нет, он не приходил к этой мысли — она сама навестила его уже очень давно. Это идея решила остаться, поселившись в его сознании и свернувшись в клубок, как змея, чтобы время от времени шипеть в его голове и бросаться на своды черепа. Чтобы ядовито кусать его нервную систему, а в самые тяжелые моменты сворачиваться около шеи и душить до тех пор, пока он не сдастся и не смирится с ней.

Ноа вскочил на ноги, ринувшись к окну, и Рейн в готовности обернулся. Но заложник только отодвинул шторы, чтобы прижаться лбом к холодной поверхности стекла и увидеть продолжающий жить мир. На улице темнело и по-прежнему не было ни души. Все были заняты своими проблемами, и никому не было дела до него. И так было и будет всегда, потому что Ноа не смог вклиниться в этот цикл.

Люди с закрытыми глазами готовят завтрак, идут на работу, выгуливают собак, делают покупки, отмечают дни рождения, чистят зубы перед походом в постель, и лишь во снах их терзают яркие острые видения, о которых они скорее пытаются забыть, хоть только там жили по-настоящему, а каждое утро эти люди встают с кроватей и зажмуривают глаза покрепче.

— Ты никогда не хотел закончить всё это?

Визер прикрыл веки. Он тяжело вздохнул, борясь с противоречиями, клокочущими внутри и подкатывающими к глотке сильным спазмом. Ноа сглотнул в ожидании, потому что он привык доводить всё до конца и уже знал, на какой ноте должна закончится речь Рейна.

Похититель достал из кармана прямоугольный предмет и бросил его к ногам Ноа. Тот посмотрел вниз, поддевая ботинком пачку Schick, новых бритвенных лезвий.

— Ты когда-нибудь хотел покончить с собой? — прозвучал самый жестокий вопрос в жизни Ноа Визера.