Глава 6: Лихорадка Принятия и Шепот Тени

Тишина после бури оказалась страшнее самой бури. Изуку лежал на боку, лицом к стене, под грубым одеялом. Дрожь не прекращалась. Она шла изнутри, ледяная, неконтролируемая, сотрясая его хрупкое, искалеченное тело. Боль была вселенной. Тупая, гудящая – в спине. Острая, пульсирующая – в разорванной, воспаленной ране там. Жгучая, немилосердная – в прибитой руке, где инфекция, несмотря на варварскую "чистку", явно брала верх. Но хуже физической боли была боль душевная. Чувство грязи. Глубинной, неотмываемой скверны, въевшейся под кожу, в кости, в самое нутро. Он чувствовал себя оскверненным до мозга костей. Выброшенным мусором.

Он не плакал. Слезы словно высохли. Он просто лежал и дрожал, уставившись в трещину на бетоне, которая казалась теперь единственной реальной вещью в мире. Мысли были обрывками, детскими, бессвязными: Холодно... Больно... Мама... Почему не пришел Аллайт?... Каччан... страшно...

Шаги. Тяжелые, уверенные. Бакуго вошел. Он нес миску с паром (бульон?) и... чистые, белые бинты, купленные где-то снаружи, а не вытащенные из ржавой коробки. Его взгляд сразу нашел Изуку. Он поставил миску, подошел к койке. Не сказал ни слова. Положил грубую ладонь на лоб Изуку.

"Горишь," – констатировал он. Лихорадочный жар действительно пылал под его пальцами. – "Инфекция. Везде." Его глаза скользнули вниз, к одеялу, прикрывающему нижнюю часть тела Изуку.

Изуку зажмурился, сжался сильнее. Нет. Только не снова. Не трогай. Убей. Лучше убей.

Но Бакуго не стал насиловать его снова. Не сразу. Он откинул одеяло. Изуку сдержал стон. Холодный воздух подвала ударил по обнаженной коже. Бакуго осмотрел его с видом хозяина, оценивающего поврежденную вещь. Взгляд его был холоден, но сосредоточен. Он заметил неестественную красноту и отечность там, следы разрывов, подсохшую кровь. Затем его внимание переключилось на перебинтованную руку – бинты пропитались желто-зеленым гноем и сукровицей.

"Гниёшь, слабак," – пробормотал он, но без прежней злобы. Скорее с досадой. – "Надо лечить. Серьезно." Он ушел, вернулся с той же коробкой, но теперь в ней были новые бутылочки (антисептик? антибиотик в порошке?), стерильные шприцы и чистые иглы, марлевые салфетки. *Настоящие* медикаменты.

Изуку наблюдал за этим с тупым ужасом. Что это? Новая игра? Более изощренная пытка под видом заботы?

Бакуго начал с руки. Аккуратно (относительно) снял грязные бинты. Вскрыл пузырек с прозрачной жидкостью, пахнущей спиртом. Вылил прямо на зияющую, гноящуюся рану вокруг пальца и кольца.

Изуку взвыл, дернулся, но Бакуго сильной рукой прижал его предплечье к койке. "Не дергайся!" – рявкнул он, но без особой злости. – "Надо выжечь заразу." Он взял пинцет, начал вытаскивать нити омертвевшей ткани, обрабатывая каждое движение антисептиком. Боль была адской, но... методичной. Целесообразной. Как будто он чинил сломанный инструмент, который ему еще нужен.

Затем он присыпал рану желтым порошком (антибиотик?), наложил чистые марлевые салфетки и туго забинтовал. "Держится," – пробормотал он с одобрением, глядя на свою работу.

Потом настал черед... другого места. Изуку сжался в комок, зажмурился изо всех сил. Нетнетнетнет.

Бакуго раздвинул его бедра. Изуку зарычал от боли и унижения. Но действия Бакуго снова были удивительно... клиничными. Он осмотрел повреждения, промыл антисептиком (Изуку завыл, впиваясь зубами в губу до крови), аккуратно нанес какую-то мазь, охлаждающую и успокаивающую. Он не смотрел на Изуку с похотливым огнем. Он смотрел на рану. На проблему, которую нужно решить.

"Глубоко порвал," – констатировал он, накладывая чистую марлю. – "Дурак. Надо было не дергаться." Как будто это была вина Изуку. – "Будешь лежать. Не двигаться. Иначе загноится совсем. Умрешь." Он сказал это просто, как факт. Но в слове "умрешь" Изуку уловил... тревогу? Нет. Скорее досаду. Как на сломанную игрушку, которую жалко выбросить.

Бакуго закончил перевязку. Накрыл Изуку одеялом. Затем взял миску с бульоном. Он не стал кормить грубо. Поднес ложку ко рту Изуку. "Пей. Теплое. Для сил."

Изуку медленно открыл рот. Горячий, наваристый бульон обжег язык, но потек в пустой желудок, разнося тепло. Он проглотил. Еще ложку. И еще. Бакуго кормил его молча, терпеливо. Его глаза изучали лицо Изуку – осунувшееся, с лихорадочным румянцем на щеках, с темными кругами под пустыми глазами.

"Глупый слабак," – произнес он вдруг, его голос был непривычно... нежным? Нет. Просто менее резким. – "Надо было сразу слушаться. Не ломался бы. Не болел бы." Он вытер Изуку рот чистым краем одеяла – жест неожиданно деликатный. – "Теперь будешь слушаться? А?"

Изуку не ответил. Он смотрел в лицо Бакуго. В эти глаза, которые обычно горели безумием или холодом, а сейчас смотрели на него с... чем? С ожиданием? С требованием подтверждения его власти? Он видел усталость на этом лице, тень щетины, морщинку у глаза. Каччан... тоже человек? Нет. Не может быть. Монстр. Его монстр.

Но в глубине его сломленного разума, измученного болью, лихорадкой и абсолютной беспомощностью, пробился слабый, слабый росток. Росток чего-то, что не было ненавистью. Была ли это благодарность за бульон? За чистые бинты? За то, что боль там немного утихла от мази? Или просто инстинктивная тяга к любому источнику тепла, заботы, даже такой уродливой, в этом ледяном аду?

Он кивнул. Еле заметно. Почти неосознанно.

Уголок губ Бакуго дрогнул. Не в улыбку. В выражение глубочайшего, первобытного удовлетворения. Он поймал взгляд Изуку. Заставил его держать. "Хорошо," – прошептал он. Голос звучал как скрежет камней, но в нем была сила, заставляющая повиноваться. – "Теперь ты понял. Я – твой свет. Твоя жизнь. Твоя боль. Я – все. Слушайся – и будет... терпимо."

Он встал. Не ушел. Придвинул стул ближе. Просто сидел. Молча. Дым сигареты снова пополз к потолку. Присутствие Бакуго было тяжелым, как свинец, но... постоянным. Предсказуемым. В этой предсказуемости, после хаоса боли и унижения, было что-то... псевдо-успокаивающее.

Изуку лежал, слушая его ровное дыхание. Жар лихорадки затуманивал сознание. Боль отступала волнами, сменяясь странной, тяжелой дремотою. В полубреду ему мерещилось, что сидящая рядом тень – не Бакуго. Что это... большой, страшный, но его пес. Который рычит и кусается, но который... защищает его от чего-то еще более ужасного за стенами подвала. От мира, который забыл. От боли одиночества.

"К-Каччан..." – его собственный голос, слабый, хриплый, испуганный, прозвучал сам по себе.

"Что?" – отозвался Бакуго, не поворачивая головы.

"Н-не... не уходи..." – прошептал Изуку, пряча лицо в подушку от стыда. Он ненавидел себя за эти слова. Но страх остаться одному в лихорадочном кошмаре, с болью и призраками, был сильнее ненависти. – "С-страшно..."

Тишина. Потом – шорох одежды. Бакуго подвинул стул еще ближе. Его рука легла на одеяло, чуть выше плеча Изуку. Не на кожу. На одеяло. Но вес, тепло, присутствие были ощутимы.

"Не уйду, слабак," – сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни злости. Была... констатация. Как будто он просто сообщал закон природы. – "Спи. Я здесь."

Изуку закрыл глаза. Дрожь немного утихла. Жар пылал, боль пульсировала, стыд грыз изнутри. Но тяжелая рука на одеяле, постоянное присутствие его мучителя, его "спасителя", его единственной точки опоры в рухнувшем мире... давали жуткое, извращенное чувство безопасности. Как будто падение закончилось. Он упал на самое дно. И на этом дне был только Кацуки Бакуго. Его камень. Его якорь. Его адское спасение.

Он не боролся больше. Не ненавидел в этот момент. Он принял. Принял боль как данность. Принял Бакуго как единственную реальность. Принял свое существование как вещь, принадлежащую ему. В лихорадочном бреду это принятие казалось... облегчением. Сдачей, которая прекратила войну.

Он уснул. Неспокойно, с хрипами и подрагиваниями. Но уснул. Под "защитой" своего монстра. С кольцом на пальце, впившимся в плоть, как клеймо раба. И с первым, ядовитым семенем Стокгольмского синдрома, проросшим в удобренной болью и отчаянием почве его сломленной души.

Конец Главы 6.