Глава 5: Обряд Обладания и Плач Сломанной Куклы

Тусклая лампочка мерцала, отбрасывая пляшущие тени на стены подвала. Изуку лежал, как всегда: прикованный за запястья, с перебинтованной, ноющей рукой, с огромной пустотой вместо ног и спины. Боль стала его скелетом, тишина – кровью. Он существовал в подвешенном состоянии между кошмаром и забытьем, где единственной реальностью были шаги Бакуго и его властное присутствие.

Дверь открылась без предупреждающего скрипа – Бакуго смазал петли. Он вошел, неся таз с водой, уже не ледяной, а чуть теплой, и чистую (относительно) тряпку. Изуку не шелохнулся. Его глаза, тусклые и безжизненные, следили за движениями тюремщика.

"Время умыться, слабак," – голос Бакуго был ровным, лишенным прежней ярости, но от этого не менее пугающим. В нем звучала уверенность хозяина, пришедшего почистить свою собственность. Он поставил таз, окунул тряпку. Начал с лица. Движения были... почти аккуратными. Вытер лоб, щеки, шею. Тряпка скользнула по ключицам, по груди. Изуку зажмурился, стиснув зубы. Унижение было привычным, но от этого не менее острым.

Бакуго промыл тряпку, выжал. Его руки опустились ниже. К животу. К бедрам. К тому месту, которое Изуку не чувствовал, но которое было частью его обнаженного, беспомощного тела. И тут... что-то изменилось. Движения замедлились. Грубость сменилась... изучением. Шершавые пальцы не просто вытирали кожу, а скользнули по внутренней поверхности бедра, выше, туда, где начиналась та зона, что даже в этом аду оставалась последним бастионом интимности.

Изуку замер. Холодный ужас, острый и знакомый, пронзил его. "К-Каччан..." – вырвался хриплый шепот. – "Ч-что ты..."

"Мою," – ответил Бакуго просто, но его голос звучал глубже, хриплее. Его пальцы не убирались. Они надавили, раздвигая. – "Вся грязь должна быть смыта. Вся." Его дыхание участилось, стало горячим и тяжелым. Взгляд, обычно холодный и расчетливый, зажегся знакомым безумным огнем, но теперь в нем плясали новые тени – темные, похотливые.

"НЕТ!" – Изуку рванулся, дергая цепями, но его тело было слабым, а ноги – мертвым грузом. – "Пожалуйста! Не надо! Я чистый! Я ЧИСТЫЙ!" Его голос сорвался на визг.

Бакуго проигнорировал. Одной сильной рукой он прижал бедра Изуку к койке, полностью обнажая его. Другой рукой он продолжал "мытье", но теперь это было не очищение. Это было насильственное проникновение. Грубое, без подготовки, без капли смазки, кроме ледяной воды. Тряпка выпала из его рук. Он использовал пальцы.

Боль. Острая, разрывающая, незнакомая и отвратительная. Изуку взвыл, выгнулся дугой, насколько позволяли цепи и парализованный торс. Слезы хлынули градом. "СТОООП! БОЛЬНО! ПРЕКРАТИ! УБЕЙ ЛУЧШЕ!" – он кричал, молил, проклинал.

Но Бакуго не останавливался. Его лицо было искажено гримасой не ярости, а... жадности. Глаза горели мрачным огнем одержимости. "Мой..." – он хрипел, его движения становились резче, глубже. – "Ты МОЙ! ВСЕГДА БЫЛ! ТЕПЕРЬ... ПОЛНОСТЬЮ!"

Это было не секс. Это было осквернение. Маркировка на самом глубинном уровне. Акт абсолютного обладания, где боль была не побочным эффектом, а целью. Бакуго не искал удовольствия для Изуку – он искал подтверждения своей власти. Каждый стон, каждый вздох боли, каждая слеза были для него музыкой обладания.

Изуку перестал кричать. Его голос сорвался. Он лежал, уставившись в потолок, сквозь слезы видя только трещину в бетоне. Боль была всепоглощающей, унизительной, пронизывающей. Но хуже боли было чувство... растворения. Его тело, и так преданное, осквернялось в самой сокровенной части. Его воля, и так надломленная, дробилась в прах. Он перестал бороться. Перестал чувствовать. Он отделился. Его сознание поплыло вверх, к потолку, оставив внизу лишь кусок мяса, которое кто-то грубо использовал.

Он видел себя со стороны: бледное, искаженное маской страдания лицо, мокрые от слез волосы, прикованные запястья, беспомощно раскинутые руки (одна – в грязном бинте), и фигура Бакуго над ним – мощная, властная, движущаяся с животной настойчивостью. И металлическое кольцо на его руке, тускло поблескивающее в тусклом свете. Символ. Метка.

Процесс казался вечностью. Боль то затихала до тупого, давящего гула, то вспыхивала с новой силой при особенно резком толчке. Бакуго дышал тяжело, его рычания и хриплые выкрики "Мой!" сливались в адскую симфонию. Он не целовал, не ласкал – он брал. Как вещь. Как свою законную добычу.

И когда наконец все закончилось, Бакуго не отстранился сразу. Он тяжело облокотился руками о койку по бокам от Изуку, его горячее дыхание обжигало кожу шеи. Он смотрел в отсутствующие, затуманенные глаза под собой.

"Видишь?" – прохрипел он, пот стекал с его лба на лицо Изуку. – "Теперь... совсем мой. Внутри и снаружи. Навсегда." Он грубо провел большим пальцем по щеке Изуку, стирая слезы. – "Больше не будешь сопротивляться. Не сможешь."

Он отстранился. Поправил одежду. Посмотрел на Изуку, лежащего в луже воды, собственной крови (из раны на руке) и семени. Тело Изуку слегка подрагивало, глаза были широко открыты и пусты, как у куклы. Из его горла вырывались тихие, прерывистые всхлипы – звуки сломанного ребенка.

Бакуго наклонился, подхватил Изуку под спину и плечи, грубо перевернул его на бок, лицом к стене. Изуку не сопротивлялся. Он был тряпичной куклой. Бакуго схватил ту же грязную тряпку, окунул ее в оставшуюся воду и грубо протер Изуку между ног, как будто стирая улику. Боль снова пронзила Изуку, но он только тише всхлипнул.

"Вот и чистый," – пробормотал Бакуго, бросая тряпку в таз. Он стоял над Изуку, смотря на его дрожащие плечи, на затылок, на кольцо, все еще сияющее на окровавленном пальце. Удовлетворение на его лице было глубинным, почти животным. Он добился всего. Полностью. Окончательно.

Он не стал одевать Изуку. Просто накрыл его тонким, грубым одеялом до пояса. Затем сел на стул рядом, закурил. Дым стелился сизой пеленой под потолком. Он смотрел на свою "собственность", на сломанную куклу, которая теперь принадлежала ему на клеточном уровне.

Изуку лежал лицом к стене. Слезы текли беззвучно, оставляя мокрые дорожки на грязной подушке. Боль была везде: в разорванном внутри месте, в руке, в спине, в душе. Но хуже всего была пустота. Пустота после насилия. Пустота после потери последнего клочка себя. Он чувствовал себя... использованным. Выброшенным. Как тряпка.

Он не ненавидел в этот момент. Он не боялся. Он просто... был. Сломанный предмет. Игрушка, с которой наигрались и бросили. Его мысли были мутными, детскими: "Больно... Хочу к маме... Почему я...?" Разум отказывался осознавать масштаб произошедшего. Он регрессировал, прячась в инфантильность от невыносимой реальности.

За его спиной раздался хриплый голос Бакуго:"Спи, Изуку."Не "слабак". Изуку. Имя, произнесенное этим голосом, в этом контексте, после только что случившегося, было страшнее любого оскорбления. Оно звучало как печать. Как окончательное клеймо.

Изуку сжался в комок, насколько позволяли цепи и паралич. Его всхлипывания стали тише, но не прекратились. Он не спал. Он просто лежал, дрожа и плача, как испуганный малыш, потерявшийся в самом страшном лесу на свете. Лесу, который состоял из одного человека. Кацуки Бакуго. Его хозяина. Его ада. Его единственной, ужасающей реальности.

Кольцо на его пальце, тусклое и тяжелое, казалось, впивалось глубже в плоть. Напоминая. Мой. Навсегда.

Конец Главы 5.