Глава 4: Кровавое Ложе и Первый Шепот Зависимости

https://open.spotify.com/playlist/4YUZ7LIqaE4GW16bsB6E1V?si=Od8sBfrlSqi-nSZjkqnAqg&pi=Y7YSoxppSROLL

⬆️⬆️⬆️Это плейлист который я составил основываясь на фанфике. Если вы любите читать слушая музыку то вот мой плейлист приготовленный специально вам🫰

Ну что же начинаем

Тишина подвала теперь была иной. Раньше ее нарушали стоны, плач, звон цепей, крики ярости Бакуго. Теперь... царила гнетущая, мертвая тишина, прерываемая лишь прерывистым, хриплым дыханием Изуку и редкими, скрипучими шагами тюремщика. Боль стала его атмосферой. Острая, жгучая – в прибитой руке, где гвоздь впивался прямо в кость, а плоть вокруг раны воспалилась, стала горячей и пульсирующей. Тупая, ноющая, вездесущая – в спине, в месте перелома позвоночника, отдававшаяся эхом в ребра. И самое страшное – огромная, всепоглощающая пустота ниже пояса. Он мог смотреть на свои ноги – бледные, неподвижные, лежащие на жесткой койке как чужие бревна. Но не чувствовать их. Совсем. Они были мертвым грузом, прикованным к его все еще живому, страдающему сознанию.

Скрип двери. Изуку даже не повернул головы. Его взгляд был устремлен в потолок, в одну точку, где треснул бетон. Что было смысла? Бежать он не мог. Сопротивляться – только больнее. Он существовал. Дышал. Страдал. Принадлежал.

Бакуго вошел. В руках – миска с водой, тряпка, кружка с чем-то мутным (водой? бульоном?) и... небольшая коробка. Он выглядел сосредоточенным, деловитым. Его взгляд скользнул по неподвижным ногам Изуку, по его лицу, застывшему в маске отрешенного страдания, и остановился на прибитой руке. Воспаление было очевидным – кожа вокруг гвоздя была красной, отечной, из-под корки запекшейся крови сочился желтоватый гной. Запах гнили витал в воздухе, смешиваясь с привычной вонью подвала.

"Загноилось," – констатировал Бакуго без эмоций. Он поставил миску и коробку рядом. – "Надо чистить. Иначе сгниешь совсем, слабак. А ты мне нужен живым."

Он открыл коробку. Внутри лежали ржавые щипцы, грязный скальпель без рукоятки, бутылка с прозрачной жидкостью (спирт? перекись?) и бинты, серые от пыли. Изуку почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Нет. Только не это. Лучше смерть.

Бакуго не стал церемониться. Он схватил прибитую руку Изуку выше запястья. Боль от прикосновения к воспаленным тканям заставила Изуку застонать. Бакуго взял щипцы, зажал ими торчащий конец гвоздя и с силой *дернул*.

ШЛОП.

Гвоздь, покрытый кровью, гноем и кусочками плоти, вышел из рамы и кости. Изуку взвыл, дернулся всем телом, но его туловище было ограничено в движениях, а ноги не отреагировали. Рука упала ему на грудь, истекая свежей кровью и гноем. Боль была неописуемой, огненной волной, смывающей все остальные ощущения.

"Терпи," – бросил Бакуго, словно это было делом обыденным. Он схватил скальпель, не обработав его, и безжалостно вонзил острие в воспаленный край раны. Изуку завизжал, забился, но Бакуго прижал его здоровой рукой к койке. – "ДЕРЖИСЬ! Надо вырезать гниль!"

Скальпель кромсал воспаленную, отмершую плоть. Бакуго работал грубо, быстро, без тени сожаления. Кровь и гной хлестали на койку, на его руки. Он выковыривал куски, отрезал свисающие лоскуты кожи. Изуку плакал, кричал, молил, но звуки были хриплыми, бессвязными. Его мир сузился до лезвия скальпеля и адской боли в руке.

Наконец, Бакуго отбросил скальпель. Он схватил бутылку и вылил всю жидкость прямо в зияющую, кроваво-гнойную рану.

ШШШШШИП!

Пена, жжение, боль, в тысячу раз превосходящая все предыдущие! Изуку выгнулся дугой, издав нечеловеческий, хриплый вопль. Его глаза закатились, сознание поплыло, но Бакуго шлепком по щеке вернул его в ад.

"Не отключайся!" – приказал он. – "Еще не все." Он грубо наложил на рану грязные бинты, туго примотав их вокруг руки и ладони, игнорируя крики Изуку. Кровь мгновенно просочилась сквозь серую ткань. – "Вот. Чисто. Будешь жить."

Он отодвинул коробку с инструментами и взял кружку. Поднес ложку с мутной жидкостью ко рту Изуку. Тот молча смотрел на него, дыхание прерывистое, лицо мокрое от слез и пота, глаза пустые.

"Пей," – приказал Бакуго. – "Силы нужны."

Изуку медленно открыл рот. Он не хотел. Он хотел умереть. Но инстинкт, древний и сильный, заставил его проглотить безвкусную теплую жижу. Потом еще ложку. И еще. Бакуго кормил его молча, методично, как машина. Его глаза изучали лицо Изуку, его беспомощное тело, зафиксированное на койке только цепями на запястьях теперь, так как ноги больше не представляли угрозы побега.

"Видишь?" – заговорил Бакуго вдруг, его голос был низким, почти задумчивым. Он вытер рот Изуку грязным рукавом. – "Я о тебе забочусь. Чищу твою грязь. Кормлю. Лечу." Он положил ложку в пустую кружку. – "Кто еще будет это делать? Кто тебе нужен, кроме меня? Твои друзья? Мама?" Он фыркнул. – "Они забыли. Им плевать. Только я помню. Только я нуждаюсь. Только я... люблю."

Слово "люблю", произнесенное этим голосом, в этом подвале, над его искалеченным телом, было страшнее любого удара. Изуку содрогнулся. Ненависть вспыхнула, но тут же угасла под гнетом усталости, боли и абсолютной, сокрушающей беспомощности.

Бакуго встал. "Надо помыть тебя. Опять запах." Он взял ту же тряпку, окунул в холодную воду и начал вытирать пот и кровь с лица, шеи Изуку. Движения были резкими, но не садистскими. Деловыми. Как уборщик, моющий грязный пол. Тряпка скользнула по груди, животу. Изуку зажмурился. Унижение. Абсолютное, тотальное. Он был вещью. Объектом гигиены.

Тряпка спустилась ниже. К бедрам. К тому месту, которое он больше не чувствовал. Бакуго вытер его, как все остальное, без тени смущения или желания – просто как часть уборки. Но для Изуку это было последней каплей. Его тело, его интимность, его стыд – все было выставлено, обнажено, осквернено этой деловой жестокостью. Слезы текли по его вискам беззвучно.

"Чистый," – объявил Бакуго, бросая тряпку в таз. Он посмотрел на Изуку. Тот лежал с закрытыми глазами, дрожа. – "Спи. Расти себе силы. Для меня."

Он повернулся, чтобы уйти. И тут Изуку услышал свой собственный голос. Слабый, дрожащий, чужим шепотом:

"К-Каччан..."

Бакуго замер. Медленно обернулся. Его глаза сузились. "Что?"

Изуку не открывал глаз. Его губы дрожали. Слова вырывались сами, из какой-то темной, инстинктивной глубины, где выживание важнее гордости, важнее ненависти.

"Н-не... уходи..." – прошептал он, и голос его звучал как у испуганного ребенка. – "С-страшно... одному..."

Наступила тишина. Густая, звенящая. Изуку чувствовал, как безумный стыд жжет его изнутри. Он только что попросил своего мучителя остаться. Его ненависть к себе в этот момент почти сравнялась с ненавистью к Бакуго.

Потом он услышал шаги. Не к двери. К койке. Бакуго сел на стул рядом. Не говорил ничего. Просто сидел. Его присутствие было тяжелым, давящим, но... не таким враждебным, как раньше. В нем была каменная уверенность. Удовлетворение.

"Хорошо, слабак," – прозвучал наконец его голос, тихий, но заполнивший всю тишину подвала. – "Не уйду. Пока." Он положил грубую, шершавую ладонь на лоб Изуку, отодвигая мокрые пряди волос. Прикосновение было не нежным, но... властным. Утверждающим право собственности. – "Спи. Я здесь."

Изуку не мог спать. Боль в руке горела. Пустота в ногах давила. Стыд душил. Но странное, ужасное чувство... облегчения? от того, что он не один в этой кромешной тьме, начало пробиваться сквозь боль и отчаяние. Он боялся Бакуго. Ненавидел его. Но Бакуго был единственной реальностью в его уничтоженном мире. Единственным, кто "заботился". Кто не дал ему умереть от заражения. Кто... остался.

Он открыл глаза. Тусклый свет лампочки падал на лицо Бакуго, сидящего рядом. Тот смотрел на него. Не с безумием, не с яростью. С холодной, глубокой, всепоглощающей уверенностью. Он достиг цели. Изуку был его. Полностью. Безвозвратно. Физически и теперь... психологически делал первый шаг в пропасть зависимости.

"С-сколько... дней?" – прошептал Изуку, его голос был чужим, слабым.

"Дней?" – Бакуго хмыкнул. – "Какая разница? Твое время – это Я. Только Я."

Изуку закрыл глаза снова. Слова Бакуго эхом отдавались в его опустошенном сознании. "Твое время – это Я." В этой фразе была ужасающая истина. Прошлое умерло. Будущего не было. Был только Бакуго. И боль. И эта койка.

Он почувствовал, как ладонь Бакуго все еще лежит на его лбу. Грубая. Тяжелая. Порабощающая. И в глубине его разбитой души, где еще тлели искры "Изуку Мидория", что-то окончательно погасло. На смену пришло леденящее, покорное: "Хотя бы не бьет. Хотя бы здесь. Хотя бы..."

Это был не крик. Это был первый шепот сломленного разума, начинающего принимать своего мучителя как центр вселенной. Как воздух. Как боль. Как единственную константу в аду.

Конец Главы 4.