Глава 3: Ледяное Очищение и Первый Звонок

Запах. Гнилостный, сладковатый, смешанный с железом крови и пылью. Он въелся в стены, в бетон пола, в саму кожу Изуку. Он жил этим запахом, дышал им, чувствовал его вкус на языке. Время потеряло смысл. Свет под дверью тускнел и ярчал – единственный ориентир между "днем" и "ночью" в его вечном полумраке. Онемение в ногах не проходило. Оно стало фоновым ощущением, как и пульсирующая боль в пригвожденной руке. Иногда, в моменты жуткой ясности, Изуку ловил себя на мысли, что боится пошевелить ногами. Боится подтвердить то, что подозревал.

Скрип двери. Изуку не вздрогнул. Он просто замер, как кролик перед удавом, чувствуя, как желудок сжимается в холодный комок. Бакуго вошел, но сегодня он нес не миску с кашей. В его руках был большой, ржавый таз, доверху наполненный водой. Вода была ледяной – Изуку увидел парок, клубящийся над поверхностью в холодном воздухе подвала. В другой руке Бакуго держал ту же грязную тряпку и кусок серого, грубого мыла.

"Воняешь, слабак," – констатировал Бакуго, ставя таз с грохотом на пол рядом с койкой. Вода расплескалась, брызги холодными иглами впились в кожу Изуку. – "Пора вымыть эту грязь. Весь."

Изуку молчал, глотая комок страха. Мысль о том, что Бакуго будет прикасаться к нему везде, мыть его как вещь, вызывала приступ тошноты. Он попытался прижаться к койке, к стене, стать меньше, незаметнее. Бесполезно.

Бакуго не стал возиться с цепями на запястьях. Он просто схватил Изуку за волосы и грубо приподнял, отрывая его спину от металла. Боль в ребрах заставила Изуку вскрикнуть. Свободной рукой Бакуго схватил тряпку, окунул ее в ледяную воду и начал тереть по спине, плечам, животу Изуку.

"А-А-АЙ! Холодно! Каччан, пожалуйста!" – Изуку забился, пытаясь вырваться, но хватка в волосах была мертвой. Ледяная вода обжигала кожу, проникала в каждую царапину, каждый синяк. Грубая ткань тряпки скребла, как наждак.

"Терпи!" – рявкнул Бакуго, намыливая тряпку. Пена была едкой, пахла щелочью. – "Чистым быть должен. Мой слабак. Мой." Он снова принялся тереть, еще более ожесточенно, словно пытаясь стереть с Изуку не только грязь, но и саму его личность, его сопротивление. Мыльная пена попала в рану вокруг гвоздя. Изуку завыл от новой волны невыносимой боли.

Бакуго игнорировал его крики. Он методично, с пугающей тщательностью палача, обрабатывал каждую часть тела. Дошло до ног. Бакуго схватил левую ступню Изуку. Та была бледной, почти синюшной, холодной на ощупь.

"Шевельни пальцами," – приказал он вдруг, его голос был резким.

Изуку замер. Страх парализовал сильнее онемения. Он сосредоточился изо всех сил, пытаясь заставить мышцы слушаться. Большой палец дрогнул еле-еле. Остальные – почти нет. Онемение было густым, непробиваемым.

"Я... я не могу... холодно..." – прошептал Изуку, слезы снова заструились по лицу.

Бакуго нахмурился. Он сжал ступню Изуку так, что кости затрещали. "ШЕВЕЛЬНИ!" – проревел он.

Изуку зажмурился, вложив всю свою волю, всю ярость, весь ужас в попытку. Мизинец дернулся. Следующий палец – чуть сильнее. Но движения были вялыми, замедленными, как в тягучем кошмаре.

Бакуго наблюдал. Безумие в его глазах смешалось с холодным расчетом. Он бросил ступню, как ненужную тряпку. "Слабак до мозга костей," – процедил он, но Изуку уловил нотку... тревоги? Нет, не может быть. Просто злость. Он снова окунул тряпку, теперь в чистую воду, и начал смывать мыло с Изуку. Ледяные струи стекали по телу, заставляя его дрожать крупной, неконтролируемой дрожью. Зубы выбивали дробь.

"В-в-выни... н-н-ните... г-гвоздь..." – Изуку выдохнул сквозь стук зубов, указывая взглядом на свою пригвожденную руку. Боль была невыносимой, а вода и мыло превратили рану в пылающий ад. – "П-пожалуйста... б-больно..."

Бакуго остановился. Он посмотрел на гвоздь, на кольцо, на бледное, искаженное страданием лицо Изуку. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то нечитаемое. Затем он фыркнул.

"Не-а," – он сказал почти легко, но в голосе звучала сталь. – "Напоминание нужно. Чтобы не забывал, где твое место." Он вылил последний ковш ледяной воды на голову Изуку. Тот захлебнулся, закашлялся. – "Вот и помыл. Почти как человек."

Он бросил мокрую тряпку на пол, взял таз и направился к двери. Изуку лежал, мокрый, дрожащий, униженный до предела. Холод проникал в кости, усугубляя онемение в ногах. Но в его груди, сквозь страх и боль, прорвалась новая, отчаянная волна. Волна ярости. Так жить нельзя. Так жить – хуже смерти.

Побег.

Мысль ударила, как молния. Безумная, самоубийственная, но единственная. Бакуго вышел, не заперев дверь на щеколду изнутри – он был слишком уверен в беспомощности пленника. Дверь приоткрылась на сантиметр. Луч света упал на мокрый пол.

Сердце Изуку бешено заколотилось. Сейчас или никогда. Он посмотрел на свою пригвожденную руку. Кольцо, гвоздь, ржавая рама. Боль была адской, но ад был вокруг. Он вдохнул полной грудью, игнорируя боль в ребрах, и с диким, звериным рыком дернул руку вниз со всей силы.

Раздался влажный, кошмарный звук – рвущейся плоти и скрежещущей кости. Кожа вокруг гвоздя лопнула, как гнилая ткань, обнажив окровавленное мясо и белый осколок кости. Боль была такой невероятной, что Изуку на миг ослеп. Он чуть не потерял сознание, но мысль о свободе, о солнце, о не-Бакого дала ему сверхчеловеческий прилив сил. Рука, окровавленная, с кольцом, все еще пронзенным гвоздем, но уже не прикрепленным к кровати, болталась на разорванных связках. Он был СВОБОДЕН от койки.

Он скатился на пол, на четвереньки. Цепи на запястьях звякнули. Ноги... Ноги почти не слушались! Онемение было густым, как смола. Он попытался встать – колени подогнулись. Он пополз. К двери. К этому щелю света. Каждый сантиметр давался ценой невероятной боли в руке и неработающих ногах. Он оставлял за собой кровавый след.

Дверь. Он дотянулся свободной, дрожащей рукой. Ухватился за край. Подтянулся. Встал на колени, опираясь о косяк. Вдох. Выдох. Он должен встать! ДОЛЖЕН! Он оттолкнулся от косяка, пытаясь вскочить на ноги...

И тут мир опрокинулся. Левая нога, слабая, онемевшая, полностью отказала. Изуку с диким воплем ужаса и боли рухнул вниз. Он падал не просто на пол. Он падал спиной на острый угол открытой железной дверцы какого-то технического люка в полу, о который он не подозревал в полумраке.

ХРУСТ.

Звук был негромким, но чудовищным. Как ломается сухая ветка. Но внутри него. В его позвоночнике.

Боль. Белая, всепоглощающая, молниеносная боль пронзила его от поясницы до макушки. Затем... ничего. Абсолютная пустота ниже пояса. Его ноги, его тело ниже ребер... исчезли. Перестали существовать. Он лежал на спине, уткнувшись затылком в холодный бетон, широко раскрытыми глазами глядя в потолок. Он не чувствовал ног. Не чувствовал таза. Ничего. Только дикую, невыносимую боль в спине и жгучую агонию в разорванной руке.

"Н-н-н..." – только хрип вырвался из его горла. Слезы текли ручьями, но он даже не мог зарыдать. Его тело не слушалось. Он был сломан. Настояще сломан.

Шаги. Быстрые, яростные. Бакуго ворвался в подвал, привлеченный криком и грохотом падения. Он замер на пороге, его глаза метнулись к пустой койке с торчащим гвоздем и кровавым пятном, затем к Изуку, лежащему в неестественной позе у люка, с неестественно вывернутой, окровавленной рукой и пустым, отсутствующим взглядом.

"ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ, ДЕБИЛ?!" – рев Бакуго сотряс стены. Он ринулся к Изуку, схватил его за плечи, грубо встряхнул. – "ГДЕ КОЛЬЦО?! ГДЕ?!"

Изуку не отвечал. Он смотрел сквозь Бакуго, в никуда. Его губы шевелились беззвучно. Боль в спине была огненным шквалом, но онемение ниже было страшнее. Он был... пустым. Разбитым сосудом.

Бакуго заметил кольцо, все еще надетое на окровавленный, исковерканный палец, гвоздь торчал из него, как жуткий трофей. Он схватил руку Изуку. "Видишь?! Видишь, что ты наделал, идиот?!" – он тряс его, но тело Изуку было безвольным, как тряпка. Голова болталась. – "Ты чуть не потерял его! Чуть не потерял МОЮ МЕТКУ!"

Только тогда Бакуго заметил неестественный изгиб тела Изуку, его отсутствующий взгляд, полное отсутствие реакции ног на его грубые толчки. Он резко опустил Изуку на пол, наклонился. Его пальцы грубо прощупали поясницу. Изуку застонал – высоким, животным, нечеловеческим звуком. Бакуго отдернул руку. На его пальцах была алая кровь, проступившая сквозь рваную ткань рубашки Изуку. И он почувствовал... неровность. Выступ сломанного позвонка под кожей.

Бакуго замер. Его лицо, искаженное яростью, вдруг стало каменным. Безумие в глазах не исчезло, но в нем появилась новая глубина. Холодная. Расчетливая. Он медленно поднял взгляд на лицо Изуку – бледное, мокрое от слез, с глазами, полными такого ужаса и боли, что это было почти невыносимо смотреть.

"Ты... сломался," – прошептал Бакуго, и в его голосе не было ни жалости, ни сожаления. Было... понимание. Факт. – "Совсем."

Он встал. Посмотрел на свою окровавленную руку, затем на Изуку, беспомощного, искалеченного, лежащего в луже собственной крови и воды. Что-то в его взгляде... удовлетворилось.

"Ничего," – сказал он тихо, почти успокаивающе, но это было страшнее любого крика. – "Ничего, слабак. Теперь ты точно никуда не денешься. Теперь ты навсегда мой." Он наклонился, небрежно подхватил Изуку на руки – как мешок с мусором. Изуку застонал от боли при движении. – "Терпи. Теперь твое место – кровать. Навсегда."

Он отнес его обратно к койке. Небрежно бросил на окровавленный металл. Разорванная рука Изуку бессильно упала на грудь. Бакуго посмотрел на гвоздь, торчащий из кольца. Он схватил молоток, лежавший в углу.

"Н-нет..." – выдохнул Изуку, его голос был слабым, прерывистым. – "П-пожалуйста... н-не..."

Бакуго не обратил внимания. Он прижал разорванную руку Изуку к чистой части рамы койки, подальше от старой раны. Кость белела в рваной плоти. Он приставил острие гвоздя к ободку кольца, поверх кости.

СПЛОШШ!

Изуку не закричал. Он просто издал короткий, хриплый стон, и его глаза закатились. Сознание поплыло. Последнее, что он увидел перед тем, как погрузиться в черноту, было лицо Бакуго, склоненное над его новой, ужасающей меткой. Лицо, на котором читалось нечто вроде... спокойного обладания. Абсолютного и неоспоримого.

Когда он очнулся, боль была вселенской. Рука снова была прибита, но теперь гвоздь прошел сквозь кольцо и вонзился прямо в кость безымянного пальца, скрепляя разорванные ткани в чудовищный узел страдания. А ниже пояса... была пустота. Абсолютная. Он не чувствовал ног. Не мог ими пошевелить. Не мог даже понять, где они заканчиваются. Он был прикован к кровати не только цепью и гвоздем. Теперь его приковывало его собственное сломанное тело.

Бакуго сидел на стуле рядом, наблюдая. В его руке была кружка с чем-то горячим. Он выглядел... спокойным. Умиротворенным.

"Проснулся?" – спросил он без эмоций. – "Больше не побежишь. Никогда." Он сделал глоток. – "Теперь все просто. Ты здесь. Я здесь. Навсегда."

Изуку закрыл глаза. Слезы текли по вискам. Ненависть горела где-то глубоко, но ее затмевала всепоглощающая, леденящая душу пустота. Пустота в ногах. Пустота в будущем. Пустота внутри. Он был разбит. Навсегда. И его тюремщик, его мучитель, его владелец сидел рядом, спокойный и удовлетворенный. Потому что Изуку теперь действительно никуда не денется.

Он проиграл. Совершенно. Окончательно. И в этой кромешной тьме отчаяния, сквозь боль и пустоту, промелькнула первая, крошечная, отравленная мысль: Хотя бы... не бьет сейчас. Это было начало конца. Начало принятия ада как единственной реальности.

Конец Главы 3.