Глава 2: Ломая Кость и Волю

Время в подвале текло как густая, отравленная смола. Минуты растягивались в часы, часы – в невыносимые сутки. Боль в пригвожденной руке пульсировала синхронно с ударами сердца, постоянное, изматывающее напоминание о новом уровне безумия Кацуки. Изуку лежал, закованный в цепи и прибитый к кровати, в луже собственной крови, мочи и холодного пота. Он не мог пошевелиться, не мог сбежать, не мог даже нормально дышать – каждое движение отзывалось костной болью в ребрах и дикой агонией в пальце.

Скрип двери. Каждый раз этот звук заставлял его внутренности сжиматься в ледяной комок. Бакуго вошел, неся в руках миску с водой и тряпку, а в другой – тарелку с какой-то безвкусной кашей. Его лицо было спокойным, почти деловым. Как будто он не прибил человека гвоздем к кровати, а просто пришел убраться.

"Пора умыться, слабак," – его голос был ровным, лишенным прежней ярости, но от этого не менее пугающим. Он поставил миску на пол, подошел к кровати. Его взгляд скользнул по прибитой руке, по засохшей и свежей крови вокруг раны. Что-то похожее на удовлетворение мелькнуло в его глазах. – "Грязный."

Изуку молчал, стиснув зубы. Он не мог смотреть на Бакуго. Ненависть клокотала в нем, но страх был сильнее. Страх новой боли, нового безумия.

Бакуго не стал ждать ответа. Он окунул тряпку в холодную воду и без предупреждения начал тереть лицо Изуку. Грубо, резко, словно скреб ржавчину. Вода попала в нос, в рот, смешалась с кровью и слезами. Изуку захлебнулся, пытаясь отвернуться.

"Сиди смирно!" – Бакуго шлепнул его открытой ладонью по щеке, не сильно, но унизительно. – "Будешь чистым. Мой слабак должен быть чистым." Он продолжал свое "умывание", перейдя на шею, грудь. Холодная тряпка скользила по синякам, заставляя Изуку вздрагивать. Каждое прикосновение Бакуго, даже такое, было пыткой. Оно напоминало о его абсолютной власти, о его праве делать с Изуку все, что угодно.

Дойдя до прибитой руки, Бакуго замедлился. Он аккуратно, с какой-то извращенной нежностью, начал отмывать кровь вокруг раны. Вода попадала на открытую плоть, на торчащий гвоздь. Изуку застонал, впиваясь свободной рукой в край койки.

"Больно?" – спросил Бакуго, не поднимая глаз. – "Хорошо. Значит, запомнишь." Он нажал чуть сильнее рядом с гвоздем. Изуку вскрикнул. – "Терпи. Это твоя вина. Если бы не пытался убежать... не сопротивлялся..." Он закончил промывать рану, оставив ее мокрой и жгущей. Ни о какой дезинфекции речи не шло.

Затем он взял тарелку с кашей. Она была холодной, липкой, выглядела отвратительно.

"Ешь," – приказал Бакуго, поднося ложку ко рту Изуку.

Изуку отвернулся. Он не хотел есть из его рук. Не хотел принимать эту жалкую пародию на заботу. Это было хуже избиения. Это было признанием его плена.

"Я сказал – ешь!" – голос Бакуго зазвенел опасной ноткой. Он схватил Изуку за подбородок, грубо развернув его лицо к себе. – "Ты будешь есть, когда я говорю. Ты будешь жить, потому что я этого хочу. Твое тело принадлежит МНЕ. И я решаю, когда оно ест, когда спит, когда дышит!"

Он впихнул ложку каши в рот Изуку. Тот поперхнулся, каша полезла обратно. Бакуго не обратил внимания. Он впихнул еще одну ложку. И еще. Изуку давился, слезы текли по его щекам, но он вынужден был глотать – иначе он задохнется. Это было унизительно. Это было страшно. Это стирало последние остатки его достоинства.

"Вот видишь," – Бакуго сказал, когда тарелка опустела. Он вытер рот Изуку тем же грязным рукавом. – "Все просто, когда слушаешься."

Он встал и отошел, наблюдая за Изуку. Тот лежал, содрогаясь от рыданий, с полным желудком отвратительной пищи, с болью во всем теле и с душой, растоптанной в прах.

"Теперь спи," – скомандовал Бакуго. – "Тебе нужно набираться сил."

Он выключил свет и вышел, оставив Изуку в полной, давящей темноте. Только слабый луч света пробивался из-под двери. И только пульсирующая боль в руке была реальным доказательством, что это не самый страшный сон.

Изуку плакал. Бесшумно, отчаянно. Его ненависть к Бакуго горела, но теперь к ней примешивалось новое чувство – глубокая, всепоглощающая беспомощность. Он был прибит. Его кормили насильно. Его мыли, как скот. Он был не человеком, а вещью. Собственностью.

Мысли о друзьях, о матери, об UA казались теперь какими-то нереальными, сказочными. Они были из другой жизни. Жизни, которой больше не существовало. Здесь, в этом подвале, существовал только он, боль, темнота и Кацуки Бакуго – его тюремщик, мучитель и самоназначенный владелец.

Он попытался пошевелить ногами. Они были свободны, но слабы. Сидеть он не мог – боль в спине и ребрах была слишком сильной. Лежать на спине – невыносимо из-за прибитой руки. Он мог только лежать на боку, в неестественной, мучительной позе.

Вдруг он почувствовал странное онемение в ступнях. Как будто их отлежал. Он попытался пошевелить пальцами ног. Получилось с трудом, сквозь покалывание. "Это из-за позы, из-за холода," – подумал он, стараясь не паниковать. "Все пройдет. Надо просто вытерпеть..."

Но терпеть что? Бесконечность этого ада? Следующий приход Бакуго, который мог принести как новую ложку каши, так и новый удар молотка?

Он закрыл глаза, пытаясь представить солнце, лицо матери, улыбку Аллайта... Но образы расплывались, их вытесняло лицо Бакуго – искаженное безумием в момент удара молотком, или спокойное, удовлетворенное, когда он смотрел на прибитое кольцо.

"Мой... Навсегда..."

Слова Бакуго эхом отдавались в его разуме. И самое страшное было в том, что в этой кромешной тьме, в этой абсолютной беспомощности, в этой невыносимой боли... они начинали звучать как единственная возможная реальность.

Он сжал свободную руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Боль от ногтей была ничтожной по сравнению со всем остальным, но она была его. Его маленьким актом сопротивления. Пока он мог чувствовать эту боль, пока он мог ненавидеть – он еще не полностью принадлежал Бакуго. Еще нет.

Но как долго он сможет держаться? Как долго его воля сможет сопротивляться этому методичному, ежечасному разрушению?

В темноте подвала, пригвожденный к кровати кровью и гвоздем, Изуку Мидория впервые по-настоящему осознал, что спасения может и не быть. И это осознание было холоднее самой темной ночи.

Конец Главы 2.