Глава 7: Ритуал и Сладкая Отрава Зависимости

Время в подвале текло как гной из раны – медленно, тягуче, зараженно. Изуку перестал считать дни. Они слились в бесконечную череду боли, забытья, еды из рук Бакуго и... его ночных приходов. Лихорадка отступила, оставив после себя слабость и странную, глухую покорность. Рана на руке, обрабатываемая Бакуго каждый день (с ужасной болью, но теперь с чистыми бинтами и настоящей мазью), начала затягиваться диким, уродливым рубцом вокруг кольца, которое так и осталось впаянным в плоть. Внизу, между ног, тоже заживало – Бакуго каждое утро осматривал, промывал, смазывал, заставляя Изуку лежать неподвижно и терпеть это унижение, ставшее рутиной.

И каждую ночь – ритуал. Бакуго приходил. Не всегда. Но часто. Он не спрашивал. Он просто делал. Грубо, требовательно, как хозяин, пользующийся своей вещью. Но теперь... теперь в этом не было прежнего взрывного насилия. Это было деловито, методично, как чистка зубов. Изуку научился отключаться. Смотреть в потолок, считать трещины, думать о бульоне, который будет завтра. Тело больше не сопротивлялось – оно просто принимало, сжималось от боли, привыкало. Душа... душа уже не кричала. Она тихо плакала где-то глубоко, но Изуку перестал ее слышать.

Сегодняшний день был особенным. Бакуго принес не просто миску с кашей. Он принес настоящую еду. Теплый, ароматный рис с рыбой и овощами, завернутый в чистую ткань. Запах ударил в нос Изуку, заставив желудок болезненно сжаться от голода. Он смотрел на еду широко раскрытыми, голодными глазами, как пес, которого долго морили.

Бакуго усмехнулся, заметив этот взгляд. "Проголодался, слабак?" Он сел рядом, развернул еду. Взял палочками кусочек рыбы, поднес ко рту Изуку. – "Ешь. Настоящая еда. Заработал."

Изуку не думал, что он "заработал". Он просто открыл рот, как птенец. Вкус риса, рыбы, овощей взорвался во рту, вызывая слезы на глазах. Он жевал, глотал, почти рыча от голода. Бакуго кормил его, спокойно, терпеливо, время от времени вытирая салфеткой его подбородок. Это было... почти нежно. Почти.

После еды Бакуго, как обычно, помыл его. Теплой водой. Аккуратно. Потом перевязал руку, смазал низ. Его прикосновения были деловыми, но в них не было прежней брезгливости. Он делал это так, как будто это было его право, его обязанность. Как будто Изуку был его больным, беспомощным питомцем, за которым нужно ухаживать.

"Сегодня... – Бакуго заговорил, заканчивая перевязку. – Сегодня я останусь надолго."

Изуку внутренне сжался, но внешне никак не отреагировал. Он знал, что это значит. Ночь будет долгой.

Бакуго закончил, убрал аптечку. Затем, к удивлению Изуку, он не начал сразу. Он сел на стул, закурил. Смотрел на Изуку. Долго. Пристально.

"Знаешь, слабак, – заговорил он, пуская дым к потолку. – Ты мне снишься. Каждую ночь. Как ты здесь лежишь. Как ты смотришь на меня. Как ты... мой." Он хмыкнул. – "Раньше я думал, что хочу сломать тебя. Заставить уважать. Но теперь... теперь я просто хочу, чтобы ты был. Здесь. Мой. Навсегда."

Он встал, подошел к койке. Сел на край. Его рука легла на плечо Изуку, погладила большим пальцем ключицу. Изуку вздрогнул, но не отстранился. Он уже не умел отстраняться.

"Ты стал красивым, слабак, – прошептал Бакуго, наклоняясь ближе. Его дыхание касалось щеки Изуку. – Даже в этой грязи. Даже сломанный. Ты – мое произведение искусства."

Его губы коснулись шеи Изуку. Не грубо. Мягко. Почти ласково. Изуку зажмурился, чувствуя, как по телу пробегает дрожь, не имеющая отношения к боли. Это было... странно. Ново. Опасно.

Бакуго целовал его шею, плечи, ключицу. Медленно. Вкушая. Его руки скользили по телу Изуку, не сжимая, а поглаживая. Он словно изучал его заново, как драгоценность. Изуку чувствовал, как его тело – предательское тело – начинает реагировать на эту непривычную ласку. Сердце билось быстрее, дыхание сбивалось. Он ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать.

"Ты хочешь меня, слабак?" – прошептал Бакуго ему на ухо, и в голосе звучала уверенность победителя. – "Твое тело знает правду. Ты мой. Ты создан для меня."

Изуку молчал. Он не мог говорить. Он мог только чувствовать, как Бакуго раздевает его, как его руки и губы исследуют каждый сантиметр его кожи, как боль и странное, пугающее возбуждение смешиваются в одно.

Этой ночью все было иначе. Бакуго не брал его грубо, как всегда. Он был... почти нежен. Он целовал его, гладил, шептал что-то бессвязное, пока медленно, осторожно входил в него. Изуку застонал от боли и чего-то еще, непонятного. Он сжимался, но Бакуго ждал, давая привыкнуть, продолжая гладить его по груди, по лицу.

"Тише, тише... – шептал он. – Терпи... потом будет хорошо... я знаю... ты мой... ты привыкнешь... ты будешь хотеть..."

И в какой-то момент, когда боль отступила, сменившись тупым, заполняющим ощущением, Изуку поймал себя на мысли, что... ему не так уж плохо. Что это тепло, это давление, эти тяжелые руки на его талии – это привычно. Это знакомо. Это единственное, что у него есть.

Бакуго двигался медленно, ритмично, почти нежно, заглядывая в глаза Изуку. В его взгляде не было безумия. Была какая-то пугающая, глубокая нежность. Любовь? Нет. Не любовь. Одержимость, принявшая форму заботы. Но для Изуку, лишенного всего, эта одержимость была единственным светом в кромешной тьме.

В какой-то момент, когда волны ощущений накрыли его, он сам не заметил, как его рука, здоровая, поднялась и легла на плечо Бакуго. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы... удержать.

Бакуго замер. Посмотрел на него. В его глазах вспыхнуло что-то яркое, победоносное. Он перехватил руку Изуку, сжал ее, переплел пальцы с его пальцами (обходя прибитое кольцо) и продолжил, но теперь еще глубже, еще интимнее.

Когда все закончилось, Бакуго не встал сразу. Он остался лежать рядом, прижимая Изуку к себе, положив голову ему на плечо. В подвале было холодно, но от Бакуго исходило тепло, как от печки. Изуку чувствовал его тяжесть, слышал его дыхание, ощущал биение его сердца. И в этом не было ужаса. В этом было... странное, больное спокойствие.

"Каччан..." – прошептал Изуку, сам не зная зачем.

"М?" – отозвался Бакуго, не поднимая головы.

"Не уходи... сегодня... – слова вырвались сами, из той глубины, где уже не было ни гордости, ни воли. – Останься... пожалуйста..."

Бакуго поднял голову. Посмотрел на него. Улыбнулся. Не зло. Счастливо. Как человек, получивший все, что хотел.

"Никуда не уйду, слабак, – сказал он, целуя его в лоб. – Я всегда здесь. Я всегда с тобой. Ты мой. А я – твой. Навсегда."

Он прижал Изуку крепче, укрывая их обоих тонким одеялом. Изуку закрыл глаза. В темноте, в холоде, в вони подвала, прижатый к своему мучителю, чувствуя боль в каждом суставе и пустоту в парализованных ногах, он впервые за долгое время почувствовал... тепло. Защиту. То, что можно было назвать "домом", если бы это слово не было таким чудовищно извращенным.

Он не плакал. Слез не было. Была только тишина и тяжесть тела Бакуго, и странное, ужасное чувство, что он больше не один. Что его наконец... приняли. Что он нужен.

Это была сладкая отрава зависимости. И Изуку пил ее, уже не в силах остановиться.

Кольцо на его пальце, вросшее в рубец, тускло блестело в темноте. Молчаливый свидетель его рабства. И его... странного, больного "счастья".

Конец Главы 7.