Глава 6.

Солнце садилось, окрашивая небо в роскошную палитру розового и пурпурного, когда Дэвид подъехал к резиденции Гринов. Назвать это строение просто «домом» было бы преуменьшением — перед ним возвышался настоящий особняк: строение в изысканном колониальном стиле, окруженное ухоженным садом и элегантным кованым забором.

Он сидел в машине, нервно сжимая руль и мысленно задаваясь вопросом, что, черт возьми, он здесь делает. Это было непрофессионально, безрассудно, потенциально губительно для его репутации. И все же, внутренний голос не позволял ему просто развернуться и уехать.

«Я лишь продемонстрирую, что не испытываю перед ним никакого страха, — настойчиво убеждал себя Дэвид. — Что тот случайный поцелуй был ничем иным, как мимолетной слабостью. Что я полностью владею ситуацией и собой».

Он бросил критический взгляд на свое отражение в зеркале заднего вида. Темно-синяя рубашка, та самая, о которой Бостон однажды отозвался с восхищением, заметив, что она идеально подчеркивает глубину его глаз, и темные джинсы вместо академически строгих брюк. Дэвид, к своему смущению, потратил на выбор одежды сегодня гораздо больше времени, чем готов был признать даже самому себе.

Вечеринка уже бурлила во всю силу, когда профессор, наконец, преодолел внутреннее сопротивление и ступил на территорию особняка. Десятки студентов, оглушительная музыка, шампанское и коктейли, льющиеся рекой. Дэвид ощущал себя непрошеным гостем в чужом мире, но решительно продвигался сквозь толпу, выискивая знакомое лицо.

— Профессор Коулман! — донесся до него знакомый голос, заставивший обернуться. Бостон пробирался к нему через скопление гостей, и его лицо освещала такая неподдельная радость, что Дэвид невольно ответил искренней улыбкой. — Вы все-таки решились прийти!

— Я же обещал обдумать ваше приглашение, — ответил Дэвид, стараясь придать голосу непринужденность, которую совершенно не ощущал.

— И я невероятно рад, что ваши размышления привели вас ко мне, — сказал Бостон, приближаясь настолько, что Дэвид мог уловить тонкий аромат его парфюма. — Позвольте предложить вам что-нибудь освежающее.

Дэвид последовал за хозяином вечеринки к импровизированному бару, обустроенному в углу просторной террасы. Бостон лично взялся за приготовление коктейля, демонстрируя неожиданные профессиональные навыки.

— Должен признать, я впечатлен, — заметил Дэвид, принимая бокал с градиентом цветов.

— Я полон талантов, профессор, — ответил Бостон с той особой, слегка лукавой улыбкой, от которой в последнее время сердце Дэвида предательски сбивалось с ритма.

Вечер постепенно перетекал в шумную ночь, и к собственному удивлению, Дэвид начал искренне наслаждаться происходящим. Бостон познакомил его с несколькими своими друзьями, представив просто как «Дэвида», без упоминания академических регалий. Это создавало странное, но в то же время освобождающее ощущение — быть не профессором Коулманом, а просто гостем среди других людей.

— Кстати, Бостон, как там твои последние инвестиции? — поинтересовался один из друзей, высокий молодой человек с безупречно выглаженным воротничком рубашки. — Я слышал, котировки Stepping forward выросли на восемнадцать процентов после вашего последнего анонса.

— Двадцать два процента на закрытии торгов в пятницу, — поправил его другой приятель Бостона, сверившись с телефоном. — Мой отец был в восторге от твоего выступления на совете директоров в четверг. Сказал, что давно не видел такого блестящего стратегического анализа.

Дэвид слушал этот разговор с возрастающим удивлением. Он едва понимал предмет обсуждения, но внутри неожиданно зародилось теплое чувство гордости за Бостона. Этот юноша, которого он знал как способного, и порой непредсказуемого студента, очевидно, вел совершенно другую жизнь за пределами университета — жизнь, в которой он уже занимал значимое положение, когда Бостон успевал, если практически весь рабочий день торчал в лаборатории.

Позже разговоры шли об искусстве, путешествиях, музыке — обо всем, кроме физики и университетских дел. Дэвид поймал себя на том, что искренне смеется над остроумными репликами Бостона, а его взгляд невольно следует за каждым движением хозяина вечеринки: как тот выразительно жестикулирует в процессе рассказа, как небрежно, и так естественно отбрасывает непослушную прядь волос со лба.

Когда интенсивность беседы снизилась, и гости увлеклись другими компаниями, Бостон, привычным уже для Дэвида жестом, положил руку ему на плечо и, наклонившись к уху, произнес с шутливой интонацией: — Никогда не думал, что найду область, в которой вы можете быть менее информированном, чем я, профессор.

Его дыхание обожгло кожу Дэвида, вызвав каскад мурашек вдоль позвоночника. Чтобы скрыть внезапно нахлынувшие эмоции, профессор крепко вцепился в подлокотники ротангового кресла, в котором сидел.

Их взгляды встретились — в глазах Бостона плясали озорные искры, а во взгляде Дэвида читалась смесь смущения и плохо скрываемого влечения. Этот молчаливый диалог не ускользнул от внимания одного из друзей Бостона, имени которого Дэвид не знал.

— Бостон, — произнес он с деланной небрежностью, попивая шампанское из хрустального фужера, — Твой отец уже знает, что вы встречаетесь?

Дэвид мгновенно напрягся, словно по его телу пропустили электрический ток. Кровь прилила к лицу, и он поспешил опровергнуть предположение.

— Мы не встречаемся, — категорично заявил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно.

Бостон, однако, не выказал ни малейших признаков смущения. Вместо этого он пожал плечами и произнес с непринужденностью, которая совершенно обескуражила профессора: — Мой отец знает о Дэвиде.

Эта короткая фраза повисла в воздухе, заставив Дэвида в изумлении уставиться на парня. Что именно знает его отец? И почему Бостон не опроверг предположение о романтических отношениях между ними?

— Разумеется, — вмешался Джеймс, с явным желанием разрядить возникшее напряжение. — Профессор Коулман — один из ведущих специалистов в своей области. Твой отец всегда интересуется талантливыми учеными.

Джеймс шагнул ближе к Бостону, поравнявшись плечами.

— Особенно теми, кто проводит так много времени с его единственным сыном, — добавил он уже на ухо Бостону.

Бостон одарил их обоих предостерегающим взглядом, после чего вновь повернулся к Дэвиду, понимая, что тот не мог не услышать комментарий Джеймса: — Не обращайте внимания. Они считают себя невероятно остроумными.

Час спустя Бостон предложил Дэвиду небольшую экскурсию по дому. Они оставили шумную террасу и поднялись по широкой мраморной лестнице в основную часть особняка, где звуки вечеринки доносились приглушенно, создавая странное ощущение отрешенности от происходящего снаружи.

— Впечатляющая коллекция, — заметил Дэвид, восхищенно разглядывая картины, развешанные по стенам просторной гостиной. Полотна, очевидно, представляли собой работы именитых мастеров. Дэвид узнал характерный стиль Моне и, кажется, раннего Пикассо.

— Бабушкино увлечение, — пояснил Бостон, ведя Дэвида дальше, в небольшой уютный кабинет, отделенный от основной гостиной массивной дубовой дверью. — Она всегда утверждала, что искусство, самое надежное вложение капитала.

Бостон аккуратно прикрыл за ними дверь, и шум вечеринки растворился до едва уловимого фонового шума. В кабинете царил приглушенный свет — несколько ламп с янтарными абажурами создавали невероятную атмосферу.

Дэвид обернулся обнаружив, что Бостон стоит неприлично близко, изучая его с непривычной серьезностью во взгляде. Это превращение из беззаботного, очаровательного хозяина вечеринки в сосредоточенного, почти хищного молодого мужчину, заставило кровь Дэвида пульсировать в висках с пугающей скоростью.

Он почувствовал себя эмоционально загнанным в угол. Взгляд Бостона действовал на него как магнитное поле, не позволяя не то что уйти, а просто отвернуться. Где-то в глубине сознания билась тревожная мысль, что остаться наедине с объектом своего запретного желания было, вероятно, самым катастрофически неверным решением, которое он мог принять.

— Зачем вы пришли, профессор? — произнес Бостон почти шепотом, его голос опустился на октаву ниже обычного, приобретая бархатистую глубину, отозвавшуюся пульсацией в паху Дэвида. — Только правду, прошу вас.

Дэвид попытался отступить, инстинктивно ища спасения в пространстве, но наткнулся бедрами на стол, поняв, что отступать некуда. Бостон сделал еще один почти незаметный шаг вперед — не агрессивно, но с той неумолимой настойчивостью, которая была более угрожающей, чем любое явное давление.

— Как куратор вашей группы, я... я не мог игнорировать приглашение, — выдавил Дэвид, чувствуя, как его голос дрожит и срывается на высокие нотки, предательски выдавая его волнение. — К тому же я хотел... прояснить ситуацию. Вчерашний поцелуй не должен... не может иметь значения.

Последние слова прозвучали с нервной хрипотцой, когда он заметил, как зрачки Бостона расширились, почти поглощая янтарную радужку, делая его взгляд темным, почти непроницаемым.

— Не имеет значения? — Бостон произнес эти слова так тихо, что они были едва различимы, и в недоверии поднял бровь. — Для кого из нас, Дэвид?

То как Бостон назвал его по имени, прозвучало интимнее, чем любая откровенная ласка. Бостон находился теперь так близко, что Дэвид физически ощущал исходящий от него жар, вдыхал его аромат, сложную композицию парфюма и естественного запаха молодого тела, который действовал как опьяняющий наркотик.

— Бостон, — начал Дэвид предупреждающим тоном, но слова застряли в горле глухим хрипом, когда его взгляд невольно опустился на безукоризненно очерченные губы молодого человека.

Он чувствовал себя в ловушке. Не только между Бостоном и столом, но и между долгом и желанием, между профессиональной этикой и неконтролируемой, примитивной жаждой ощутить этого парня на вкус. Внутри нарастало что-то темное, закипающее и расходящееся по венам. Запретное чувство, которое он пытался отрицать, подавлять, игнорировать неделями, но которое теперь прорывалось сквозь все барьеры рациональности.

— Я хочу вас, — произнес Бостон с обезоруживающей простотой, не отводя взгляда.

Его слова повисли в воздухе, наэлектризованном их общим напряжением.

— Хочу с того момента, как увидел вас в аудитории в первый день. И я знаю, — он сделал почти неуловимую паузу на вдох, — Что вы тоже хотите меня. Может быть, не так долго, но достаточно сильно, чтобы прийти сюда сегодня.

Его рука медленно поднялась к лицу Дэвида. Прикосновение пальцев к щеке было легким, почти неощутимым, но Дэвид вздрогнул всем телом, словно получил электрический разряд. Это не было отвращение, нет, это была чистая, неразбавленная реакция тела на контакт, которого оно так долго и отчаянно жаждало.

Дэвид видел своё отражение в глазах Бостона — испуганное, растерянное, но одновременно полное неприкрытой похоти. Его страх и скованность, казалось, лишь разжигали огонь в глазах Бостона, как будто сопротивление и нерешительность профессора были самым сильным афродизиаком для его молодого студента.

— Это... непозволительно, — произнес Дэвид. Его голос звучал хрипло, словно пересохшее горло отказывалось повиноваться. Но, даже произнося слова отказа, его взгляд неотрывно следил за губами Бостона, выдавая его истинные желания красноречивее любых слов.

— Непозволительно? — Бостон выдохнул этот вопрос с тихим, почти печальным смешком. Его пальцы невесомо скользнули вверх, зарываясь в волосы Дэвида с нежностью, от которой перехватывало дыхание. — Что может быть непозволительного в признании того, что мы оба чувствуем, Дэвид? Здесь, за закрытыми дверями, где существуем только мы вдвоем?

Прежде чем Дэвид успел найти в сознании хотя бы призрак возражения, Бостон преодолел последние миллиметры между ними и поцеловал его. Этот поцелуй не был похож на вчерашний, что был почти целомудренный. Он был требовательным, властным, обжигающим — настоящее заявление о намерениях, выраженное без единого слова.

Дэвид знал, что должен остановить Бостона. Знал, что это неправильно, но тело предало его. Его руки сами поднялись, обхватывая Бостона за плечи, притягивая его ближе. Его губы раскрылись, позволяя чужому языку проникнуть внутрь, встречая его с жадностью, о существовании которой в себе он даже не подозревал.

Почувствовав капитуляцию Дэвида, Бостон словно сорвался с цепи. Ночи фантазий, недели томительного ожидания, дни мучительного желания – всё это вылилось в шквал необузданной страсти. Его руки были повсюду, исследуя, сжимая, лаская тело Дэвида, с интенсивностью изголодавшегося хищника. Сознание Бостона затопило первобытное желание — взять, пометить, сделать своим этого мужчину, который слишком долго оставался недосягаемым.

Поцелуй углублялся, становился неистовее, отчаяннее с каждой секундой. Где-то на задворках сознания Дэвид слышал музыку и смех из-за двери, понимая, что кто-то из его студентов мог войти в любой момент. Эта мысль должна была отрезвить его, но вместо этого лишь усилила возбуждение, добавив запретной остроты каждому прикосновению, придала особую значимость каждому вздоху.

Бостон решительно прижал его к массивному антикварному столу, уверенно вклинив колено между его ног. Дэвид ощутил мгновенную, сокрушительную реакцию своего тела — кровь устремилась вниз, наполняя его член с такой скоростью, что он почувствовал головокружение. Руки Бостона скользнули под его рубашку, и электрический разряд пробежал по позвоночнику, заставив Дэвида выгнуться навстречу этим обжигающим прикосновениям. Звук, вырвавшийся из его горла, низкий, гортанный стон, был настолько чужд ему самому, что Дэвид не сразу осознал, кто издал его.

— Я же говорил, что вы этого хотите, — прошептал Бостон, его дыхание обжигало влажную от поцелуев кожу шеи Дэвида. — Знал, что под всей этой нарочитой сдержанностью скрывается настоящий огонь.

Его пальцы с поразительной ловкостью расстегивали пуговицы, обнажая бледную кожу Дэвида, покрытую легким румянцем возбуждения. Бостон на мгновение замер, восхищаясь открывшимся видом. Подтянутое тело, широкие плечи, изящный изгиб ключиц. Его взгляд упал на соски Дэвида — маленькие, твердые бусины, которые мгновенно напряглись от одного только взгляда.

— Какой же ты чувствительный, — выдохнул Бостон, невесомо проводя кончиками пальцев по груди Дэвида. От этого легчайшего прикосновения сосок профессора затвердел еще сильнее, а по коже разбежались мурашки. — Боже, я хочу попробовать каждый сантиметр твоего тела.

Бостон прижался губами к ключице Дэвида, затем медленно, мучительно медленно спустился ниже, к груди. Его язык, горячий и влажный, обвел контур соска, прежде чем Бостон сомкнул вокруг него губы, слегка втягивая. Дэвид запрокинул голову, издав такой откровенно чувственный стон, что Бостон почувствовал, как собственное возбуждение становится почти невыносимым.

Бостон упивался каждой реакцией тела Дэвида — тем, как напрягались мышцы его живота при каждом поцелуе, как дрожали его руки, зарывшиеся в волосы Бостона, как перехватывало его дыхание когда он сжимал его член. Каждый сантиметр кожи профессора был для него откровением — упругая, слегка солоноватая на вкус, она словно светилась в полумраке кабинета, манила, требовала продолжения.

Где-то в глубине души Бостон мурлыкал от удовольствия, наслаждаясь тем, как его язык скользит по этой восхитительной плоти, то нежно, почти невесомо, то настойчиво, оставляя влажные следы, которые мгновенно остывали на воздухе, вызывая новую волну дрожи. Развратный и абсолютно раскрепощенный, он жаждал исследовать, целовать, лизать каждую часть тела Дэвида, от мочки уха до впадинки пупка и ниже, туда, где скрывалась самая сокровенная часть его профессора.

Бостон вновь прильнул к губам Дэвида, прижимаясь плотнее и их возбужденные члены, все еще скрытые тканью джинс, соприкоснулись, вызвав у обоих синхронный стон. Бостон чувствовал, что готов кончить прямо сейчас, как неопытный подросток, только от ощущения твердости Дэвида напротив своей собственной эрекции и от звуков, которые издавал профессор — хриплых, прерывистых стонов, о сексуальности которых сам Дэвид, вероятно, даже не подозревал.

— Бостон, — выдохнул Дэвид, и его голос звучал так низко, так бархатисто, что к паху Бостона пробежала новая волна возбуждения. — Мы не должны...

— Но мы делаем, — перебил его Бостон, встречаясь с ним взглядом.

Дэвид шумно вздохнул. Бостон выглядит сейчас как воплощение греха — с распухшими от поцелуев губами, с лихорадочным румянцем на скулах, с глазами, в которых плескалось такое неприкрытое вожделение, что Дэвид буквально почувствовал, как его колени слабеют.

— И тебе это нравится так же сильно, как и мне, — шепнул он, восхищенно оглядывая Дэвида.

Его рука уверенно скользнула вниз, к ремню мужчины, ловко расстегивая пряжку одним отточенным движением. Металлический звук, разъединяющейся в полумраке кабинета, прозвучал как финальный аккорд их выдержки.

Дэвид знал, что должен остановить это сейчас, пока всё не зашло слишком далеко. Но его тело, изголодавшееся по прикосновениям, жило собственной жизнью, реагируя на каждое действие молодого соблазнителя с предательским энтузиазмом. Когда пальцы Бостона коснулись обнаженной кожи живота, скользнув под резинку белья, Дэвид едва сдержал позорный всхлип удовольствия.

Бостон опустился на колени перед ним плавным, грациозным движением, больше напоминающим танцевальное па. Глядя вот так снизу вверх, он представлял собой такую восхитительную картину, что Дэвид почувствовал внезапную слабость во всем теле.

— Я мечтал об этом так долго, — прошептал Бостон, его губы почти касались обнаженной кожи живота Дэвида, посылая разряды удовольствия. — Представлял, как ты будешь выглядеть, как пахнуть, какие звуки издавать... Хочу всегда чувствовать твой вкус, Дэвид. Каждую частичку тебя. Каждую секунду.

Его ловкие пальцы уже расстегивали молнию на джинсах Дэвида, медленно, дразняще, сопровождая каждое движение легкими чувственными поцелуями в нижней части живота.

Дэвид смотрел на него, прекрасного, порочного, такого невыносимо желанного, и чувствовал, как последние остатки самоконтроля испаряются под этим пылающим взглядом. Он был профессором, уважаемым ученым, человеком принципов и правил. Но сейчас, под взглядом Бостона, он был просто мужчиной, который хотел другого мужчину с такой силой, что это затмевало все рациональные мысли.

Но где-то глубоко внутри, за пеленой вожделения, все еще тлел огонек разума. И когда Бостон почти коснулся губами багровевшей головки, бесстыже торчащей из под резинки, Дэвид, собрав последние крупицы силы воли, резко выпрямился и поднял Бостона с колен, удерживая его за плечи на расстоянии.

— Стой, — сказал он твердо, удивляясь, откуда в его голосе взялась эта неожиданная решимость. — Мы не можем. Это должно прекратиться. Сейчас же.

Бостон выглядел ошеломленным. Его припухшие, влажные губы приоткрылись в немом изумлении, а в затуманенных страстью глазах постепенно проступало непонимание.

— Что? Почему? — спросил он, его голос дрогнул от обиды. Руки, только что уверенно исследовавшие тело Дэвида, теперь беспомощно зависли в воздухе. — Дэвид, ты же хочешь этого. Я чувствую, насколько сильно ты этого хочешь.

Бостон выразительно скользнул взглядом вниз, к очевидному свидетельству возбуждения Дэвида, и тот инстинктивно отвернулся, сжав челюсти так, что на скулах проступили желваки.

— Хотеть и делать — разные вещи, — ответил Дэвид невпопад, его пальцы дрожали, неуклюже пытаясь застегнуть рубашку. Пуговицы не попадали в петли, усиливая его раздражение.

— Что за бред? — Бостон резко схватил его за запястье, останавливая эту суетливую попытку привести себя в порядок. В его глазах плескалось возмущение. — Ответь почему! Хотя бы сейчас будь честен!

Дэвид с силой вырвал руку из хватки Бостона. Гнев на себя за слабость, на Бостона за настойчивость, поднимался внутри него горячей волной.

— Потому что это неправильно, черт возьми! — выпалил он, лихорадочно заправляя рубашку в брюки. — Я твой профессор, ты мой студент. Между нами двенадцать лет разницы. Я... — он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть следы поцелуев, — У меня репутация, карьера...

— Ничего из этого не имеет значения, — перебил его Бостон, вновь сокращая расстояние между ними одним плавным, почти хищным движением. Он прижался к Дэвиду, уткнулся носом в изгиб его шеи и шумно вдохнул, словно пытаясь запомнить его запах. — Важно только то, что мы чувствуем.

Дэвид замер, борясь с предательским желанием снова сдаться этому напору. Внезапно в памяти всплыли фрагменты вечера: как Бостон собственнически клал руку ему на плечо, представляя друзьям. Как Бостон небрежно отвечал на вопросы абсолютно чужих Дэвиду людей, словно отношения между ними — уже свершившийся факт. С какой властью его глаза следили за каждым движением Дэвида, с уверенностью охотника, знающего, что добыча никуда не денется.

— А что мы чувствуем, Бостон? — спросил Дэвид, делая шаг назад и скрещивая руки на груди в защитном жесте. — Ты хочешь меня. Я... — он запнулся, ноздри его раздулись от сдерживаемых эмоций, — Я тоже тебя хочу. Но что дальше? Мы переспим, утолим любопытство, а потом что? Ты найдешь новое развлечение, а я буду тем профессором, который спит со своими студентами.

Бостон отшатнулся, словно от пощечины. Его лицо, только что раскрасневшееся от страсти, внезапно побледнело. В глазах, которые секунду назад светились желанием, появилась для Дэвида эмоция — глубокая, почти физически ощущаемая боль.

— Так вот что ты обо мне думаешь? — спросил он тихо, медленно отступая. Его руки, только что такие уверенные, теперь бессильно опустились вдоль тела. — Что я просто ищу развлечения?

— А разве нет? — Дэвид поднял бровь в выражении холодного скептицизма, который использовал на лекциях, когда студент выдавал особенно нелепый ответ.

Бостон отступил еще на шаг, а его лицо буквально на глазах трансформировалось: живая мимика застыла маской, глаза, только что полные эмоций, стали непроницаемыми, как стекло.

— Ты не понимаешь, — сказал он, и в его голосе звучал холод, который не мог скрыть дрожь обиды.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь, — парировал Дэвид, чувствуя, как внутри разрастается горечь. Слова вырывались из него быстрее, чем он успевал их обдумать. — Я старше тебя, у меня был опыт разных отношений. Я прекрасно знаю, что в головах, таких как ты.

Эти последние слова, произнесенные с нескрываемым презрением, словно разрушили что-то в Бостоне. Его лицо дернулось, а затем застыло в выражении ледяной ярости.

— Таких, как я, — прошипел он, каждое слово звенело от сдерживаемого гнева. Его кулаки сжались с такой силой, что костяшки побелели. — Ты не имеешь ни малейшего представления о таких, как я. О том, что у меня в голове и что я чувствую. Кто тебе дал право решать за меня? Цифры в удостоверении личности? — он издал короткий, хриплый смешок без тени веселья. — Так через час я принесу тебе документ, в котором будет сказано, что мы ровесники!

Дэвид вздохнул и провел рукой по волосам. Злость постепенно покидала его, оставляя лишь изнеможение. Его плечи поникли, лицо осунулось, словно он внезапно постарел на несколько лет.

— Может быть, ты прав, — сказал он тихо. — Может быть, я действительно не понимаю. Но я знаю одно: если мы продолжим, это закончится плохо для нас обоих.

Воцарилась тяжелая тишина. Музыка снаружи казалась далекой, нереальной, словно доносилась из параллельной вселенной.

— Я не верю, что ты действительно так думаешь, — процедил Бостон сквозь сжатые зубы. Вена на его шее вздулась от напряжения, пальцы нервно постукивали по бедру. — Не после того, как ты отвечал на мой поцелуй. Не после того, как позволил мне зайти так далеко.

Дэвид почувствовал, как щеки заливает краска стыда. Его уши горели, а в животе образовался холодный, скользкий комок. Бостон был прав, он ответил на поцелуй, позволил ситуации развиться до опасной точки. Он был взрослым, который должен был проявить больше благоразумия.

— Я не отрицаю своего влечения к тебе, — признался Дэвид тихо, потирая переносицу. — Было бы лицемерием говорить иначе. Ты красивый, умный, харизматичный молодой человек. Но влечение — это одно, а правильные решения — совсем другое.

— К черту правильные решения! — воскликнул Бостон, делая резкий шаг вперед.

Его рука взметнулась в воздух и с силой опустилась на полку рядом с головой Дэвида, сбивая стопку книг. Они с глухим стуком упали на ковер, но ни один из мужчин даже не взглянул в их сторону.

— Я старше тебя, намного старше, и я не собираюсь рисковать своей жизнью ради... — Дэвид запнулся, — Ради каприза избалованного ребенка и отношений, у которых нет будущего.

— Мне двадцать лет, я взрослый человек, — возразил Бостон. Его верхняя губа презрительно искривилась, ноздри раздувались от гнева. — Или проблема не только в возрасте? Репутация? Ха! Я могу перейти к другому профессору, если для тебя это такая большая проблема.

— Это не так просто, и ты это знаешь, — покачал головой Дэвид. Его пальцы машинально теребили пуговицу на рубашке, которую он так и не застегнул до конца. — Твоя работа в моей лаборатории, твое участие в проекте...

— Я могу отказаться от проекта, — резко перебил его Бостон, скрестив руки на груди.

— И зачем тогда все это было? — спросил Дэвид, чувствуя, как внутри снова разгорается раздражение. Он взмахнул рукой, обводя комнату, словно она была свидетелем всех их прошлых взаимодействий. — Все эти недели усердной работы, все твои усилия... Ради чего?

Бостон молчал, глядя на него с непроницаемым выражением лица. Только мелкая дрожь его нижней губы и судорожно пульсирующая жилка на виске выдавали бурю эмоций, бушующую внутри.

— Я скажу тебе, ради чего, — продолжил Дэвид, уже не скрывая горечи. Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли. — Ради этого момента. Ради возможности сказать, что ты соблазнил профессора Коулмана. Очередной трофей в твоей коллекции?

Лицо Бостона исказилось от боли, словно Дэвид ударил его. Он побледнел так резко, что веснушки на его переносице выступили отчетливее, как брызги темной краски на белом полотне.

— Господи, ты хоть слышишь, что ты несешь? — произнес он тихо, но с такой интенсивностью во взгляде, что Дэвид невольно отступил. Глаза Бостона сузились, в них блеснуло что-то, подозрительно напоминающее слезы, которые он яростно сморгнул. — Неужели ты так и не смог меня узнать...

— А я хотел знать? — почти прокричал Дэвид, внезапно чувствуя неестественный прилив злости. Его рука с силой ударила по столу, заставив карандашницу подпрыгнуть. — Ты разве интересуешься чужим мнением? С чего ты решил, что я хочу в тебе разбираться?

Бостон открыл рот, но затем закрыл его, словно передумав. Его взгляд стал отстраненным, как будто за секунды между ними выросла невидимая стена. Он медленно выпрямился, расправил плечи, и что-то в его позе, в том, как вздернулся его подбородок, как холодно блеснули глаза, напомнило Дэвиду о его происхождении, о поколениях богатых и влиятельных Гринов, привыкших получать то, что хотят.

— Вот как? — заговорил он, наконец, протерев лицо ладонями механическим, почти неосознанным жестом. — Ты уже все решил. Уже составил свое мнение обо мне.

В его голосе не было вопроса, только констатация факта, и от этого Дэвиду стало неожиданно не по себе. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто смерил взглядом Бостона — взглядом, в котором смешались гнев, разочарование и обида.

Не говоря больше ни слова, Дэвид развернулся и широкими шагами направился к двери. Его пальцы сжали дверную ручку, и он рывком распахнул дверь, словно та была преградой, которую необходимо преодолеть любой ценой.

Дэвид почти выбежал из дома, не прощаясь ни с кем, не оглядываясь. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, принося временное облегчение его горящим щекам. Он жадно вдохнул, только сейчас осознав, как мало кислорода было в его легких, как сильно колотилось сердце.

Садясь в машину, он поймал свое отражение в зеркале заднего вида и не узнал себя — растрепанные волосы, пылающие глаза, неестественно красные губы. Он выглядел как человек, только что переживший катастрофу, или как кто-то, кто отчаянно желал того, кого только что отверг.

— Черт, — прошептал Дэвид, ударяя ладонью по рулю. — Черт, черт, черт!

Он понимал, что проиграл. Проиграл и Бостону, и самому себе. Все его продуманные аргументы, все тщательно выстроенные защитные барьеры были разрушены за считанные минуты. Его слова звучали фальшиво даже для него самого — неубедительные, полные противоречий, продиктованные скорее страхом, чем рациональностью.

А что еще хуже — он понимал, что обидел Бостона. Не просто отверг его, но и оскорбил, обвинив в том, в чем не был уверен. Образ молодого человека с болью в глазах, с бледным от обиды лицом, не желал покидать его мысли.

«Ничего», — подумал Дэвид, заводя мотор, — «К следующей встрече я буду готов лучше».

Но, даже произнося эти слова в своей голове, он знал, что лжет самому себе. Никакая подготовка не поможет ему противостоять Бостону. Этому крышесностному, непредсказуемому, невероятно притягательному молодому человеку, который ворвался в его жизнь и перевернул ее с такой легкостью, словно это было его законным правом.

Дэвид медленно выехал с территории особняка, бросив последний взгляд на яркие огни гирлянд, под которыми продолжалась вечеринка. Где-то там, в одном из этих темных окон, возможно, стоял сейчас Бостон, смотрел на удаляющиеся огни его машины, размышляя о том, какой Дэвид мудак.

Одно Дэвид знал наверняка — их следующая встреча не будет легкой. Бостон не из тех, кто легко прощает обиды или отступает перед препятствиями. А Дэвид... Дэвид не был уверен, что у него остались силы для продолжения этой борьбы. Борьбы не столько с Бостоном, сколько с собственными желаниями.

Дорога домой казалась бесконечной. Город за окном расплывался в разноцветных огнях, отражающихся на мокром после недавнего дождя асфальте. Дэвид включил радио, надеясь, что музыка заглушит хаос в его голове, но каждая мелодия, каждая песня, казалось, говорила о Бостоне, о его прикосновениях, о его губах, о том, что могло бы быть, если бы Дэвид только позволил...

«Нет», — резко оборвал свои мысли Дэвид, — «Я поступил правильно. Я взрослый, ответственный человек. Я не могу это себе позволить».

Но даже сейчас, разговаривая с самим собой, Дэвид не мог точно определить, что такое «это». Мимолетная интрижка? Или нечто большее, более опасное, более глубокое? Что-то, что могло бы перевернуть его жизнь, разрушить его карьеру, но также... сделать его счастливым?

Этот последний вопрос, возникший в его сознании помимо воли, заставил Дэвида резко затормозить на красный свет светофора, который он чуть не проехал. Машина позади него гневно просигналила, но он едва обратил внимание.

Счастье. Когда он в последний раз думал о счастье? Когда в последний раз оно было для него приоритетом? Годы он жил для работы, для MIT, для своих студентов. После развода его личная жизнь сводилась к серии коротких, безэмоциональных встреч, которые никогда не становились чем то большим чем секс.

А теперь этот мальчишка, этот невыносимый, восхитительно пахнущий мальчишка, заставил его почувствовать... что? Желание? Безусловно. Что еще? Страх? Надежду?

Светофор переключился на зеленый, и Дэвид медленно нажал на газ, все еще погруженный в свои мысли. Он не знал, что делать. Не знал, как поступить правильно. И уже глубоко внутри сожалел о сказанных Бостону словах. Сейчас он мог только с уверенностью сказать, что его жизнь уже не будет прежней, что бы он ни решил.

Поворачивая к своему дому, он принял единственное решение, на которое был способен в данный момент — не принимать никаких решений до утра. Утро вечера мудренее, как говорили родители. Может быть, при свете дня все станет яснее. Может быть, он найдет в себе силы противостоять этому притяжению. Или, может быть, найдет мужество ему поддаться.

Только время покажет. А пока... пока ему предстояла долгая, бессонная ночь, полная воспоминаний о прикосновениях Бостона, о вкусе его губ, о его глазах, в которых читалось то, что Дэвид боялся назвать настоящим чувством.