Любовь

Прошла неделя с тех пор, как он уехал в командировку. Неделя, которая тянулась бесконечно. Я пытался занять себя работой, но даже сделки на миллионы не могли заполнить пустоту внутри. Пустоту, которую когда-то заполняли мысли о том что все закончив я вернусь к Тавину.

Мой член реагировал на каждую привлекательную задницу, которую я видел на улице или в клубах эту неделю. Это просто физиология, инстинкт, который раньше бы я не сдерживал. Но я не поддался. Не потому, что боюсь обидеть любовника, милый действительно не раз говорил, что разовый секс на стороне не испортит наших отношений. А потому, что знаю: если Тавин когда-нибудь узнает, что я продолжаю изменять даже в новых отношениях, он никогда не вернётся.

Это глупо, и в глубине души я знаю, маловероятно, что Тавин вернется. Он счастлив. Он строит новую жизнь. Но какая-то часть меня, самая иррациональная, самая отчаянная, всё ещё надеется. Надеется, что однажды он поймёт: несмотря на все мои недостатки, на всю мою тьму, я любил его так, как никогда никого не любил. И не смогу полюбить снова.

Я скучаю по нему. По его смеху, по его прикосновениям, даже по его упрямству и своеволию, которые так часто выводили меня из себя. Я скучаю по тому, кем я был рядом с ним — лучше, чем сейчас. Я был настоящим.

Стук в дверь прервал мои мечты. Бун-ма. Она смотрит на меня с тем особым выражением, которое бывает только у людей, знавших тебя всю жизнь.

— Я принесла поесть.

Она поставила поднос на столик у кровати и подошла ко мне. Её рука, морщинистая и тёплая, легла на моё плечо. В этом простом жесте столько материнской заботы, что у меня перехватывает горло. Я так скучаю по маме...

Бун-ма была с нами с самого детства. Была когда умерли наши родители. Видела, как я превращался из напуганного мальчика в безжалостного мужчину, как строил свою империю. Она не боялась меня даже в моменты самой черной ярости.

— Он не захочет видеть тебя таким, — произнесла она, и я знаю, о чем она, знаю, что иногда она допускает мысль, что Тавин вернется.

— Я стараюсь, Бун-ма, — шепчу я. — Правда, стараюсь.

Она молчит, просто продолжает гладить меня по плечу, игнорируя скатившуюся на ее руку слезу. Её понимающее молчание ценнее любых слов утешения. Казалось, в целом мире только она меня понимает.

— Скоро наш милаш вернется, Винай уже поехал в аэропорт, — похлопала она меня по плечу, — Станет легче, — и чуть помолчав, добавила, — Он, кажется, любит тебя.

— Знаю, — я закрываю глаза. — Это и делает всё сложнее.

— Потому что не любишь его?

Я вздрагиваю от прямоты вопроса, но не могу лгать. Не ей.

— Я... ценю его. Уважаю. Благодарен за то, что он рядом.

— Но не любишь, — заканчивает она за меня.

— Нет, — признаю я тихо. — Он мне нравится, но не так, как...

— Я понимаю. Но возможно, это просто другая любовь. Не такая яркая, не такая всепоглощающая. Более спокойная. Более... здоровая. Такие отношения способны продержаться годы. Подумай об этом.

Я усмехнулся. Здоровая. Как будто любовь может быть здоровой. Как будто она не болезнь, проникающая в кровь, отравляющая разум.

— Поешь, — Бун-ма мягко подтолкнула меня к столику с подносом. — К утру будет легче.

Она уходит так же тихо, как и пришла, оставляя меня наедине с моими мыслями и остывающим ужином. Я механически жую, не чувствуя вкуса. Внезапно мой взгляд падает на фотографию, стоящую на прикроватной тумбочке — я и Аринья на её дне рождении. Я обнимаю сестру за плечи, и мы оба улыбаемся.

Я беру фото в руки, вглядываясь в собственное лицо. Тогда Тавин уже был в моей жизни. Это был период, когда я действительно был... счастлив. До того, как страх потерять его превратил мою любовь в одержимость. До того, как я начал контролировать каждый его шаг, каждый вздох. До того, как мой зверь пробудился.

Воспоминание о первых ночах, когда начались наши уже настоящие отношения, вновь наполнили сердце. В ту ночь, вымотанный Тавин уснул поперек кровати, утроившись головой на моем животе, его дыхание было ровным, умиротворенным. Я не мог заснуть и просто смотрел на него, ощущая странное чувство в груди, как будто под тяжестью его головы что-то расширялось, наполняя меня теплом. Тогда я не понимал, что это. Сейчас знаю — это была настоящая, чистая любовь. Лучшее что я испытывал в жизни.

Я не знал, как любить правильно. Никто никогда не учил меня этому. Да и не нужно это было, в моем мире привязанность всегда была слабостью, которую следовало скрывать или уничтожать. Я создал себя из боли и ярости, выковал свой характер в огне предательств и потерь.

А Тавин... он был светом, проникшим сквозь трещины в моей броне.

Телефон снова зазвонил. «Милый». Я глубоко вздохнул, но ответил.

— Привет, — его голос звучит устало, но тепло.

— Привет, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал нормально.

— Как ты? — в его вопросе столько искренней заботы, что мне становится стыдно.

— Нормально. Устал немного. А ты?

Он всегда звонил выйдя из самолета, вот и сейчас он говорил о соседе, что не дал посмотреть ему кино, о том как потерял Виная в толпе. Он торопится все рассказать, что бы не тратить время в пустую при встрече. Я слушаю вполуха, пытаясь сосредоточиться на его словах, а не на образе Тавина, который никак не хочет покидать мои мысли. Хотя я уже вышел из его спальни, и спрятал в вазочке ключ.

— Я соскучился по тебе, — слышу я в его голосе нежность, которой не заслуживаю.

— Я тоже, — отвечаю автоматически, я почти привык врать.

Он не заслуживает этого. Не заслуживает быть заменой, утешительным призом, попыткой заполнить пустоту, которую оставил Тавин. Но я слишком эгоистичен, чтобы отпустить его. Слишком боюсь остаться совсем один.

Мы разговариваем еще несколько минут — о пустяках, о планах на поспать, когда он вернется. Он говорит, что хочет сводить меня в новый ресторан, который открылся недалеко от моего офиса, и я соглашаюсь, зная, как он любит хвастаться мной в соцсетях.

После разговора я чувствую себя опустошенным. Устало опускаюсь на диван гостиной и закрываю глаза. Успокоения не пришло. В голове кружатся мысли, воспоминания, сожаления. В голове Тавин...

Прошлым летом мы случайно оказались на одном курорте, секретарь делала сюрприз по моему поручению, и их служба безопасности просчиталась...

Помню, как стоял под проливным дождем напротив их домика. Смотрел на окна, где горел свет. Видел, как они сидят вместе, разговаривают, смеются. Как этот урод касается его волос, его губ. Моего Тавина. В ту ночь я был ближе к убийству, чем когда-либо в жизни.

Но я не сделал этого. Не потому, что боялся последствий. Черт, я бы с радостью сел в тюрьму, если бы это означало, что Тавин будет принадлежать только мне, пусть даже в воспоминаниях. Нет, я остановился потому, что где-то глубоко внутри понимал: если я снова причиню ему боль, если разрушу то, что он пытается построить, он никогда не простит меня. И тогда я действительно потеряю его навсегда.

Я ушел тогда, вернулся в номер насквозь промокший, с колотящимся сердцем. Одним небесам известно, как я избежал инфаркта. Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Я в тот раз не умер, но видел достаточно. Видел всю свою жизнь — череду сделок, предательств, побед и поражений. И только один по-настоящему светлый период — время с Тавином.

Темную гостиной наполнил свет фар. Он вернулся...

Сейчас он зайдет, и, учуяв запах алкоголя, будет ворчать.

Он никогда не смотрел на меня снизу вверх, не трепетал от страха. Он говорил со мной как с равным, и это... освежало.

Я не планировал ничего серьезного. Просто легкий флирт, может быть, одна ночь.

Мужчина оказался настойчивее, чем я думал. Он видел меня насквозь — все мои игры, все мои попытки держать его на расстоянии. Он просто игнорировал их и продолжал приходить, приносить еду, разговаривать обо всем на свете, заставлять меня улыбаться.

Постепенно я привык к его присутствию. К его голосу, к его прикосновениям, к его манере расставлять все по своим местам в моем доме. Он стал частью моей жизни так органично, что я даже не заметил, как это произошло.

Да и секс с ним вполне неплох — страстный, интенсивный. Но что-то всегда не хватает. Той искра, которая была с Тавином, то чувство, будто каждая клетка твоего тела поет от счастья. Но я научился довольствоваться тем, что имею.

Это нечестно, я знаю это. Он заслуживает кого-то, кто будет любить его полностью, безоговорочно. Не так — половинчато, с оглядкой на призрак прошлого.

Но я не могу отпустить его. Не могу снова остаться один со своими демонами, со своей болью, со своими воспоминаниями.

Иногда я думаю: что, если бы я встретил его раньше? До Тавина. Смог бы я полюбить так, как он того заслуживает? Или моя душа всегда была предназначена только для одного человека, и теперь, когда Тавин ушел, в ней остался только пепел?

Я не знаю ответа. Знаю только, что каждую ночь, когда манящий своей красотой мужчина спит рядом, я лежу без сна и смотрю в потолок, думая о том, что могло бы быть. О жизни, которую я мог бы иметь с Тавином, если бы только умел любить правильно.

Иногда мне кажется, что я слышу голос Тавина — в шуме ветра за окном, в мелодии, играющей по радио, в смехе незнакомца на улице. И каждый раз мое сердце сжимается от боли и тоски.

Я пытаюсь отвлечься. Работаю до изнеможения, тренируюсь до полного физического истощения, иногда напиваюсь так, что не помню, как добираюсь до постели. Ничто не помогает.

Тавин...

Мой Тавин.

Мой малыш.

Я до сих пор чувствую его запах засыпая, хотя Бун-ма сменила уже десяток подушек. До сих пор джу что кто-то в ночь будет устраиваться удобнее, тыча в бок острым локтем До сих пор просыпаюсь по ночам, протягивая руку, чтобы коснуться его — только чтобы обнаружить другое тело.

Сегодня я снова увидел его во сне. Мы были на пляже Ко Самуи, где однажды провели лучшую неделю моей жизни. Он стоял у кромки воды, босой, в белой рубашке, развевающейся на ветру. Солнце золотило его кожу, играло в волосах. Он обернулся и улыбнулся мне — той особенной улыбкой, которая всегда была только для меня.

Во сне я подошёл к нему, взял его лицо в свои ладони. Я с жадностью целовал его губы, его щеки, его лоб, шептал, как сильно люблю. Он не отстранялся, не упрекал. Просто смотрел своими глазами цвета тёмного янтаря, в которых я видел отражение своей души.

«Я всегда буду с тобой», — сказал он, коснувшись моей груди. — «Даже когда ты думаешь, что я ушёл. Я здесь».

Я проснулся с его именем на губах и слезами на глазах. Стараясь не разбудить, только что вернувшегося из командировки любовника, я вылез из кровати. Мне удалось не раскрыв себя, спрятаться в ванной. Или он сделал вид, что не слышит.

За завтраком мы обсуждали командировку. Милый говорил оживлённо, с блеском в глазах, я кивал, улыбаясь в нужных местах, задавал правильные вопросы. Играл роль внимательного партнёра, хотя мыслями всё ещё был на том пляже, с Тавином.

— ...и тогда он согласился, — он завершил какую-то историю, которую я прослушал. Он смотрел на меня выжидающе, и я понял, что должен что-то сказать.

— Это отличные новости, — произнёс я, надеясь, что угадал с реакцией.

— Ты вообще слушал меня? вздохнул и отложил вилку.

— Прости, милый. Плохо спал. — Я потёр переносицу, чувствуя приближение головной боли.

Его взгляд смягчился. Он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей.

— Кошмары?

«Нет, — хотелось сказать мне, — Самый прекрасный сон в моей жизни».

— Что-то вроде того, — выдавил я улыбку.

Он не поверил — я видел это по его глазам. Но не стал давить. Никогда не давил. Это было одновременно его сильной стороной и проклятием. Он умел ждать. Умел давать мне пространство. Но иногда... иногда мне хотелось, чтобы он схватил меня за грудки и заставил выложить всё. Может быть, тогда я смог бы, наконец, освободиться.

Он кивнул с пониманием, которого я не заслуживал. Сколько раз он просыпался от моих криков во сне? Сколько раз обнимал меня, когда я дрожал, охваченный паникой? Сколько раз делал вид, что не слышит, как я зову другого?

— Сегодня вечером я приготовлю твою любимую утиную грудку, — сказал он, вставая из-за стола. — И может быть, позже... — он наклонился и поцеловал меня в шею, намекая на продолжение вечера.

Я кивнул, не доверяя своему голосу.

После его ухода, а я остался один в огромном пустом доме. Бун-ма хлопотала на кухне, слышались звуки работающей техники. Охранники патрулировали периметр. Но я чувствовал себя абсолютно одиноким.

Я прошёл в свой кабинет и прикрыл дверь. Открыл нижний ящик стола — там, под стопкой бумаг, хранился тонкий кожаный альбом. Я доставал его только когда был уверен, что никто не войдёт без стука, и не застанет меня с этими фотографиями.

Перелистывая страницы, я смотрел на нашу с Тавином жизнь, запечатлённую в снимках.

Вот он в моей рубашке смотрит мультики.

Это мы на яхте — он щурится от солнца, я обнимаю его за плечи.

На этой он спит, свернувшись на диване с книгой.

Здесь мы вместе в REDHAUS — его глаза расширены от впечатлений, а я смотрю только на него, не замечая ничего вокруг.

Последняя фотография — та самая, с пляжа.

Я попросил Виная сделать её. Мы стоим у кромки воды, мокрые после купания. Тавин улыбается а моя рука лежит у него на талии, пальцы слегка впиваются в кожу — собственнический жест, который я не мог контролировать даже тогда.

Я помню, что случилось после того снимка. Мы вернулись в бунгало и занимались любовью весь день, не вылезая из постели. Тавин был так страстен, так отдавался мне, что я чувствовал себя богом. Помню, как он стонал моё имя, как его ногти оставляли следы на моей спине, как он плакал от переполнявших его чувств.

В ту ночь, когда он уснул, я смотрел на его лицо и думал: «Я никогда не отпущу тебя. Никогда».

И всё же... я потерял его.

Услышав звук шагов, я сунул альбом в стол.

— Милый? — удивился я, столь стремительному возвращению.

— По пути в управление, решил, что преступников могут ловить и без меня. А вот мой ласковый и нежный зверь устраивает себе выходные не так часто, — Он задержался в дверях, с той особой улыбкой, которая заставляла меня забыть о проблемах. Хотя бы на время.

Он был соблазнителен — это неоспоримый факт. Высокий, подтянутый, с чуть раскосыми глазами и всегда идеально уложенными волосами. Когда он улыбался, на его щеках появлялись ямочки, от которых женщины и мужчины теряли голову. Я не был исключением.

— Я думал, у тебя важное совещание, — произнёс я, незаметно задвигая ящик стола.

— Не важнее, чем ты, — он подошёл ближе и положил руки мне на плечи. Его пальцы начали мягко разминать напряжённые мышцы, и я непроизвольно закрыл глаза, позволяя себе расслабиться под его прикосновениями.

Вот так, незаметно, день за днём, он заполнял пустоту внутри меня. Не полностью — никто не мог заполнить пропасть, оставленную Тавином. Но он делал боль терпимой. Иногда, в его объятиях, я даже забывал на несколько драгоценных секунд о том, что моё сердце разбито.

— О чём ты думаешь? — спросил он, наклоняясь ближе. Его дыхание щекотало мою шею.

«О том, кого потерял. О том, кто всегда будет моим единственным».

— О тебе, — солгал я, поворачиваясь к нему. — О том, как мне повезло.

Он улыбнулся — искренне, открыто. В его глазах я видел веру в мои слова. Он хотел верить. Нуждался в этом. И я позволял ему.

Он наклонился и поцеловал меня, все началось нежно, почти целомудренно, но не выдержав соблазна он начал действовать требовательнее. Его руки скользнули под мою рубашку, и я почувствовал тепло его ладоней на своей коже.

Я ответил на поцелуй, позволяя себе забыться в ощущениях. Это был единственный способ, которым я мог быть с ним честен — через физическую близость. Моё тело не лгало. Оно отзывалось на его прикосновения, жаждало их. Только мой разум и моё сердце принадлежали призраку.

Он уселся мне на колени, расстегивая рубашку с опытностью человека, делавшего это множество раз. Его губы скользнули по моей шее, а я привычно запустил пальцы в его волосы, закрыл глаза и...

...увидел Тавина. Его лицо, его глаза, его улыбка стояли перед моим внутренним взором. Я ненавидел себя за это.

Почувствовав укус на губах, и мягкую руку на члене, я открыл глаза. Каким-то шестым чувством он всегда знал, когда я мысленно уходил от него. Он никогда не говорил об этом, никогда не упрекал. Просто с удвоенной силой старался вернуть меня в настоящее.

Его руки стали более настойчивыми, поцелуи более глубокими. Он знал, как заставить меня забыть обо всём — какие точки на моём теле отзывались самым сильным удовольствием, какие слова шептать мне на ухо, чтобы я терял контроль.

И на какое-то время это работало. В пылу страсти, на грани оргазма, я был полностью с ним. Только с ним. Без теней прошлого, без призраков несбывшихся надежд.

Я обнимал его на диване в кабинете, чувствуя, как его тепло медленно проникает сквозь мою кожу, заставляя напряжение отступать. В его руках я находил мимолетное успокоение — не исцеление, но передышку от боли, которая стала моей постоянной спутницей.

***

Время шло неумолимо вперед. Осень сменяла лето, зима приходила на смену осени, и так год за годом. Наши отношения крепли, обрастали общими привычками, традициями, воспоминаниями. Он больше не был случайным попутчиком в моей жизни — он стал её неотъемлемой частью.

Его полюбили все, принял в семью даже вечно недоверчивый Пропат. Бун-ма баловала его любимыми блюдами и относилась с той же материнской заботой, что и ко мне. Мои деловые партнеры уважали его острый ум и принципиальность. А те, кто когда-то шептался за моей спиной, гадая, как долго продлится этот «очередной роман босса», давно замолчали, признав серьезность наших отношений.

Я привык к нему как ко второй коже. К его манере заваривать слишком крепкий кофе по утрам. К тому, как он неосознанно напевал под душем. К его привычке оставлять мне записки с глупыми шутками, которые заставляли меня улыбаться, даже в самые тяжелые дни.

Я ценил его — его терпение, его силу, его способность видеть во мне лучшее даже тогда, когда я сам забывал, что оно существует. Я действительно боялся потерять его — эту константу в моей жизни, этот якорь, удерживающий меня от погружения в бездну отчаяния.

И да, я был счастлив. В те моменты, когда мы вместе смеялись над какой-то нелепостью Ариньи, или когда я наблюдал, как он сосредоточенно работает над сложным делом, или когда мы просто молча сидели рядом, каждый занятый своим делом, но связанные невидимой нитью понимания.

В такие моменты боль отступала настолько глубоко, что я почти забывал о ней.

Почти.