Сны.

Резкая боль пронзила мою щеку — пощёчина, отрезвляющая и унизительная.

— Кукрит! Кукрит, проснись!

Я с трудом открыл глаза, словно веки были налиты свинцом. Надо мной склонились все, кто были со мной в випе. Их лица расплывались, но я всё равно различал в них беспокойство и плохо скрываемое раздражение. Пропат хмурился, Мекхин нервно кусал губу, Аринья стояла, скрестив руки на груди. Тавина среди них не было. Конечно, не было — ему здесь не место. Не в моей реальности.

— Что? — пробормотал я, пытаясь сфокусировать взгляд, язык не слушался, прилипал к нёбу.

— Ты отключился. Прямо посреди своего праздника. Все беспокоятся, — Аринья смотрела на меня с той особой тревогой, которую я стал замечать в её глазах после инфаркта. Каждый раз эта тревога только усиливала моё раздражение.

Я осмотрелся, морщась от ярких вспышек и грохочущей музыки, которая теперь казалась оглушительной. Мы всё ещё были в REDHAUS. Повсюду — красный цвет, красные диваны, красные стены, красные огни на танцполе. И никакого Тавина. Только сон. Очередной чёртов сон, где он возвращается ко мне.

Тошнота подкатила к горлу внезапно и сильно — я едва успел наклониться вбок. К счастью, рядом оказалось пустое ведро из под шампанского. Мекхин брезгливо поморщился и отвёл взгляд. Пропат подал салфетки тяжело вздохнув.

Мой любовник, которого я предпочитал не называть даже мысленно по имени, помог мне выпрямиться. Его руки были крепкими, движения уверенными, но сохраняя еле уловимую нежность. Зная как справляться со мной в таком состоянии, он придержал моё дрожащее плечо, второй рукой вытирая холодный пот, выступивший на моём лбу. Его забота была искренней, и от этого становилось только хуже.

В его глазах — карих, с крапинками зелёного, а не янтарных, как у Тавина — я видел чувства, которых не заслуживал. Он был красивым мужчиной, по настоящему красивым. Многие в этом клубе провожали его жадными взглядами, завидуя мне и гадая, как такой «трофей» оказался в моей постели. Высокий, спортивный, с острыми скулами и полными губами, которые всегда растягивались в обаятельной улыбке при виде меня. Идеальный любовник — страстный, внимательный, ненавязчивый.

И всё равно, для меня он стал лишь блеклой копией, заменитель, суррогат того, кого я на самом деле хотел видеть рядом. Тренажер, для моей будущей лучшей жизни.

Раздражение вспыхнуло внутри с новой силой, усиленное стыдом и похмельем.

— Я в порядке, милый, — огрызнулся я, отталкивая руку резким движением.

— Нет, ты не в порядке, — его голос стал жёстче, в нём прорезались стальные нотки. Зрачки сузились, ноздри раздувались от сдерживаемого гнева. — Ты напился до беспамятства на собственном юбилее. Это уже перебор, Кукрит.

Он был прав, и это злило ещё больше. Я не хотел, чтобы он был прав. Не хотел его понимания, его терпения, его чувств. Всего этого я хотел от другого человека. От человека, который счастлив с кем-то другим.

— Милый, пожалуйста, оставь меня, иди веселись, — прошептал я, массируя виски, где пульсировала тупая, ноющая боль.

— Нет, — он был непреклонен, его челюсть напряглась, на шее обозначилась вена. —Я отвезу тебя домой.

Я не нашёл в себе сил сопротивляться. Позволил ему поднять меня, обхватив за талию, поддержать, когда ноги заплетались. Он провёл меня через толпу гостей, многие из которых делали вид, что не замечают моего состояния — никто не хотел злить Кукрита Сианга, даже когда тот еле стоял на ногах.Аринья бросила на меня встревоженный взгляд, она приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но передумала и просто кивнула моему любовнику, безмолвно благодаря того за заботу.

Иногда мне казалось, что он понимает природу моего поведения. Так же, как понимает, что приносит мне радость. Знал, за какие ниточки дёрнуть, чтобы я завёлся, знал, как успокоить, но не мог вылечить меня. Никто никогда не сможет. Я отдал Тавину всё — душу, сердце, сны и даже своё тело. И я верю, что наступит момент, когда Тавин оценит мои старания.

***

Дома, сердитый и милый одновременно в своем гневе мужчина, помогал мне раздеться и лечь в постель. Он расстегнул мою рубашку, стянул брюки, не встречаясь со мной взглядом. Принёс воды и таблетки от головной боли, поставил на тумбочку рядом с кроватью. Сел на край постели, повернувшись ко мне.

— Тебе приснился он, да? — спросил он тихо, поджимая губы в тонкую линию.

Я не ответил. Не было смысла отрицать очевидное. Вместо этого я взял таблетку, запил её водой, стараясь не встречаться с ним глазами.

— Знаешь, я думал, что смогу помочь тебе забыть его, — говорил он медленно, взвешивая каждое слово. Его пальцы нервно теребили край шелковой простыни. — Думал, что время исцелит тебя. Но теперь я понимаю, что это либо невозможно, либо требуется гораздо больше времени.

Его слова звучали как приговор. Как озвучивание того, что я знал всегда, но не мог признать. В горле встал ком, и я отвернулся к окну, за которым ночное небо сияло яркими звездами.

— Сны, — проговорил я хрипло, всё ещё не глядя на него. — Это всё, что у меня осталось. В этих снах я был счастлив. В этих снах был Тавин. Мой Тавин.

Вздохнув, он откинулся назад, опираясь на локоть. Он выглядел уставшим, измученным моей любовью к другому человеку. Его плечи поникли, обычно идеально уложенные волосы растрепались, под глазами залегли тени, которые я раньше не замечал. Или не хотел замечать.

В какой-то момент я испугался, что могу потерять его... Это было странное чувство — я не любил этого человека, но хотел, чтобы он оставался рядом. Он был мне нужен. Нужен, чтобы подтверждать, что я ещё жив, нужен как свидетельство того, что я могу быть «нормальным». Нужен, чтобы в тишине спальни я не сошёл с ума от воспоминаний и сожалений.

— Ты уйдёшь? — спросил я, наконец, поворачиваясь к нему. Мой голос звучал почти испуганно.

Он медленно покачал головой, его губы сжались в тонкую линию.

— Прости, милый, прости, — в такие моменты я чувствовал себя лицемерной тварью, обнимая и прижимая его к себе.

Я просил прощения, зная, что завтра подарю ему что-нибудь дорогое — может быть, ту спортивную машину, о которой он как-то упоминал. Он будет рад, будет хвалить меня, радоваться всему, что я ему даю. Но я хотел того, кто отвергал даже новые джинсы...

— Я завтра еду в командировку, — сказал он, поднимаясь с кровати и поправляя рубашку. — Постарайся не умереть к моему возвращению.

В его голосе звучала горечь, которую он пытался маскировать сарказмом. Я видел, как он сжал кулаки, прежде чем расслабить пальцы.

Я не стал спорить. Молча наблюдал, как он входит и выходит из спальни, как собирает вещи, слышал, как тихо говорит по телефону с моей сестрой — вероятно, сообщая ей о моём состоянии и о своём отъезде.

Наблюдал и чувствовал... пустоту.

Не облегчение, как в моём сне, когда я касался щеки Тавина. Просто бесконечную, гулкую пустоту.

Я закрыл глаза, но не мог заснуть. Боялся, что если засну, то снова увижу Тавина, и пробуждение будет ещё более болезненным. Вместо этого я прислушивался к звукам вот кто-то, тихо подошёл к кровати, постоял рядом несколько секунд. Я притворился спящим, и он, вздохнув, вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Я открыл глаза и уставился в потолок, где играли тени от уличных фонарей. Сорок пять лет. Половина жизни позади. И что у меня есть? Деньги. Власть. Империя, построенная на крови и страхе. И полное одиночество.

Телефон на прикроватной тумбочке завибрировал. Сообщение от Ариньи: «Я гулять, вернусь утром. Люблю тебя, старший брат. И всегда буду любить».

Я не ответил. Не мог найти в себе силы даже для этого простого действия. Вместо этого я потянулся к ящику тумбочки и достал оттуда маленькую коробочку. Внутри лежала фотография — я и Тавин, сделанная на пляже Ко Самуи. На ней мы оба улыбались, я обнимал его за плечи, и он не отстранялся, не пытался выскользнуть из моих рук. Счастливое время, которое я разрушил своими собственными руками.

Я провел пальцем по лицу Тавина на фотографии. Его глаза смотрели прямо в объектив — открыто, без страха. Таким я хотел его запомнить, а не испуганным, сжавшимся, умоляющим меня прекратить.

«Я отпустил тебя, малыш», — прошептал я, хотя знал, что это ложь.

Я никогда не отпускал его. Ни на секунду. И это фото, распечатанное через месяц, как отпустил кораблик, тому подтверждение.

Я закрыл глаза, с мыслью, что должен уснуть раньше, чем теплое тело прильнет ко мне в ночи. Сны. Они стали моим проклятием и спасением одновременно. Только в них я мог видеть Тавина. Говорить с ним. Чувствовать его рядом.

Реальность была слишком тяжелой, слишком болезненной. В ней я был взрослым мужчиной, который не смог удержать того, кого любил больше всего на свете. Мужчиной, который превратился в тень самого себя, в оболочку без содержания.

Возможно, Прапат был прав. Возможно, я действительно медленно убивал себя. Но что если это был единственный способ чувствовать себя живым? Что если без этих снов, без этой боли, от меня не осталось бы вообще ничего?

Я закрыл глаза, ожидая снова увидеть Тавина. Надеясь, что в моих снах он всё ещё любит меня, всё ещё принадлежит мне.

***

Утро встретило меня жестокой головной болью и пустой кроватью.

— Уже уехал... — пошарил я по уже остывшей половине кровати.

Виски пульсировали так, словно внутри черепа устроили танцевальную вечеринку. Я с трудом разлепил опухшие веки и тут же зажмурился от солнечного света, безжалостно проникающего сквозь неплотно задёрнутые шторы.

— Мда, с возрастом такие алкозабеги переносятся все сложнее.

Собрать себя по кусочкам мне удалось только к полудню. Пришлось сделать над собой нечеловеческое усилие, чтобы принять душ и натянуть домашние брюки и футболку. Всё ещё чувствуя себя полумёртвым, я спустился на первый этаж, намереваясь что-нибудь перекусить. Желудок скручивало от голода, хотя мысль о еде одновременно вызывала тошноту.

Я едва сошёл с лестницы, когда был перехвачен вопросом Ариньи. Она валялась на широком диване в гостиной, закинув ноги на подлокотник, с планшетом в руках. На столике перед ней стояла чашка, а запах свежего имбиря и лемонграсса наполнял комнату.

— Как ты? — в её голосе звучало неприкрытое беспокойство. Она отложила планшет и села ровнее, её глаза внимательно изучали моё лицо.

— Жив, — ответил я, не вдаваясь в подробности, и потёр пульсирующий висок.

— Мы с тобой на целую неделю остались одни, — она поджала губы, накручивая прядь волос на палец — детская привычка, от которой она никак не могла избавиться. — Скучно будет.

— Да, — я машинально кивнул, уже делая шаг в сторону кухни.

— И это всё, что ты можешь сказать? «Да»? — её брови взлетели вверх, в голосе появились раздражённые нотки.

Я вздохнул, плечи невольно поникли. Мне не хотелось объяснять сестре то, что я сам с трудом понимал. Не хотелось говорить, что отъезд любовника вызвал у меня лишь смутное облегчение, смешанное с чувством вины.

— Что ты хочешь услышать, Аринья? — я резко обернулся, — Что мне жаль? Что я скучаю по нему? — каждое слово я сопровождал саркастическим взмахом руки. — Да, будет тише и не так весело, высплюсь, — я фыркнул, чувствуя, как раздражение нарастает с каждой секундой. — Что-то ещё?

Она помолчала, прикусив нижнюю губу. Я почти видел, как она борется с желанием отчитать меня. Глубокий вдох, который она сделала, явно предназначался для того, чтобы успокоиться.

— Кукрит, я волнуюсь за тебя, — произнесла она, вставая с дивана и подходя ближе. Её рука легла мне на плечо. — Ты не можешь продолжать в том же духе. Эти запои... — она сделала паузу, и я почувствовал, как напрягается всё моё тело. — Тавин ушёл. Пора принять это и двигаться дальше.

Что-то внутри меня взорвалось. Красная пелена гнева застила глаза. Я резко отшатнулся от её руки.

— Тогда не напоминай мне о нём при любом удобном случае! — заорал я. Вены на шее вздулись, лицо исказилось в яростной гримасе. — Что за садизм каждый запой связывать с ним? Вообще-то у меня был день рождения, и напиться было моей прямой обязанностью! — я ударил кулаком по стене, даже не почувствовав боли. — Это ты ему про то, что мы о Тавине говорили, сказала? А что если бы он уехал не в командировку, а на совсем? — я сделал шаг к ней, нависая всем телом. — Ты точно счастья мне желаешь?

Аринья отступила, её глаза расширились от удивления и страха. Она никогда не боялась меня — даже когда все остальные дрожали от одного моего взгляда, она всегда смело смотрела мне в глаза. Но сейчас я видел в её взгляде настоящий испуг, и это отрезвило меня, как ведро холодной воды.

— Дети, что за шум? — на мой крик из кухни вышла Бун-ма, вытирая руки о полотенце. Её морщинистое лицо выражало неодобрение.

Я покачал головой, резко выдыхая через нос, и быстрым шагом направился в сторону кухни, задев плечом дверной косяк.

На кухне я рухнул на стул и обхватил голову руками. Похмелье накатило с новой силой, смешиваясь с чувством вины за то, что я накричал на Аринью. Она не заслуживала этого. Она была единственным человеком, кто искренне хотел мне помочь.

Войдя следом Бун-ма посмотрела на меня с тем особым выражением, которое бывает только у старых нянь, знавших тебя ещё ребёнком. Она видела меня насквозь, и это было невыносимо. Я не хотел, чтобы кто-то видел меня настоящего — жалкого, сломленного, неспособного отпустить прошлое.

— Вот, — рядом со мной на стол опустилась чашка с тёмной, ароматной жидкостью. Бун-ма стояла надо мной, её лицо вновь стало непроницаемым, но в глазах читалась забота. — Это поможет.

Я поднял взгляд, пытаясь улыбнуться, но вышло, должно быть, больше похоже на гримасу боли.

— Спасибо.

Я взял чашку дрожащими руками и сделал глоток. Горячая жидкость обожгла горло, но физическая боль была ничем по сравнению с той, что разрывала меня изнутри.

***

Боль.

Я давно научился жить с ней, дышать с ней, спать с ней в одной постели. Иногда она накатывает волной, такой сильной, что хочется выть, разбивать всё вокруг, уничтожать. В такие моменты я запираюсь в кабинете и пью до тех пор, пока не перестаю чувствовать что-либо. Или нахожу какого-нибудь бизнес-партнёра, который слишком много о себе возомнил, и показываю ему, каким может быть настоящий ад.

Я стараюсь быть лучше. Правда стараюсь. Ради Ариньи, которая, смотрит на меня этими своими глазами, полными надежды. Ради милого мужчины, что каким-то чудом выдерживает мои загоны и эгоизм. Ради... да, ради Тавина, хоть и знаю, что он никогда об этом не узнает.

Ноги сами привели меня в его старую комнату. Комнату, где он когда-то смеялся, читал, спал в моих объятиях, которая теперь кажется безжизненной, словно музейный экспонат. Я не разрешил ее трогать, перенеся из спальни сюда все вещи Тавина. Даже то, что недолго ее занимал Атин, не помешало вернуть все в тот вид, когда тут жил мой малыш. Это всё, что у меня осталось — стены, хранящие эхо его голоса, призраки нашего прошлого.

Я сел на край кровати и закрыл глаза. Иногда мне кажется, что я слышу его шаги, чувствую аромат его любимого геля для душа. В такие моменты боль становится почти невыносимой, и я сбегаю отсюда, заглушить её алкоголем или работой.

Но сегодня... сегодня я просто сижу и позволяю себе вспоминать. Не только плохое, но и хорошее. Как его глаза светились, когда он рассказывал коде, что освоил. Как его пальцы осторожно касались моего лица, когда он думал, что я сплю. Как он однажды приготовил мне завтрак, ужасный, почти несъедобный, но с такой гордостью подал его, что я съел всё до последней крошки.

Я помню наш первый раз. Он был напуган... я чуть не убил его, и проклинал себя за это не единожды, вымаливая прощения.

Помню ночь в горах, тогда я был нежнее, чем когда-либо в своей жизни. Как будто держал в руках что-то бесконечно хрупкое и драгоценное.

Я помню, как он дрожал, когда я впервые назвал моё имя — не «господин», как обычно, а именно «Кукрит». Сколько в тот момент было в нем отчаяния и храбрости... Это было подобно откровению. В тот момент я понял, что позволю ему все.

Я помню, как он смотрел на меня во время секса.

Помню слёзы в его глазах — не от боли, а от переполняющих эмоций.

Помню его хищную улыбку, когда я, наигравшись, позволял ему взять контроль.

Помню его лицо в момент оргазма — такое открытое, такое уязвимое.

А потом я всё испортил. Своей ревностью, своей неспособностью отпустить контроль, своим страхом потерять его. Я держал его так крепко, что задушил нашу любовь своими собственными руками.

Телефон вибрирует, вырывая меня из воспоминаний.

Сообщение от «Милый»: «Сел в самолет, буду к ночи».