Тавин

Он увёл Мекхина, крепко держа его за локоть, и я мог только представить, какой «разговор» ждёт этого болтливого мальчишку.

Когда мы с Ариньей остались одни, она придвинулась ближе.

— Он звонил мне вчера, — тихо сказала она.

Я замер, не уверенный, что правильно расслышал сквозь музыку.

— Кто?

— Сам знаешь.

Я почувствовал, как сердце пропустило удар. Затем ещё один. Боль, ставшая уже привычной за эти годы, вспыхнула с новой силой.

— И что ты ему сказала?

— Правду. Что ты живёшь как призрак. Что тебя нет с нами, даже когда ты здесь. Что ты... — она запнулась, подбирая слова.

Я закрыл глаза, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева. Не на Аринью — на самого себя. За свою слабость. За неспособность двигаться дальше.

— Зачем? — спросил я хрипло. — Зачем ты сказала ему это?

— Потому что это правда, — она взяла мою руку. — И потому что он имеет право знать. Он волнуется о тебе, Кукрит.

— Волнуется? Он ушёл от меня к другому мужчине, женился на нём, а теперь «волнуется»? — Я горько рассмеялся.

— Он переживает, — тихо сказала Аринья. — Возможно, до сих пор любит. Но не так, как ты хотел. Просто как прошлое...

Я знал, что она права. И ненавидел это. Ненавидел за то, что оно делало всю мою боль, всю мою ярость и отчаяние последних лет бессмысленными. Но я верил, что даже маленький огонек в сердце Тавина, приведет его ко мне.

Музыка вокруг нас усилилась, толпа в клубе становилась всё более шумной и возбуждённой. Но мы с Ариньей словно находились в вакуме, где существовали только мы и призрак Тавина между нами.

— Твой подарок, брат, — Аринья протянула мне небольшую коробочку, явно желая сменить тему.

Я открыл её. Внутри лежал ключ — простой, серебристый, с брелоком в виде морской раковины.

— Что это? — спросил я, рассматривая ключ в коробочке.

— Новое начало, — улыбнулась Аринья. — Дом на побережье. Я же вижу, что тебе невыносимо жить в нашем доме.

Я усмехнулся. Новое начало. Какая ирония. Год назад я уже попытался начать заново.

— Дом далеко от нашего, — продолжила она. — Море, пляж, никаких соседей. Никаких напоминаний. Тебе нужно время, Кукрит. Время, чтобы залечить то, что разбито внутри.

Я посмотрел на ключ в своей ладони. Маленький кусочек металла, символизирующий побег. От памяти. От боли. От самого себя.

— Ты переедешь со мной? — спросил я.

— Тебе есть с кем жить, — покачала головой Аринья.

Я сжал ключ в ладони, чувствуя, как острые края впиваются в кожу.

Боль — это хорошо.

— Дом полностью оборудован, — продолжила Аринья. — Интернет, спутниковое телевидение, охрана по периметру.

— Умная девочка, — я слабо улыбнулся. — Хорошо знаешь своего брата.

Она ответила тёплой улыбкой, но в её глазах я видел беспокойство. Беспокойство, которое я вызывал у всех, кто осмеливался любить меня.

В этот момент мимо нашего столика проковылял Мекхин. Его лицо было бледным, а глаза стеклянными. Он направлялся к бару, двигаясь так, будто каждый шаг причинял ему боль. Пропат следовал за ним на небольшом расстоянии, его лицо ничего не выражало, но в расслабленной походке, в чуть заметной улыбке я читал удовлетворение хищника, только что вкусившего кровь.

Наши взгляды с Пропатом пересеклись, и он слегка кивнул, словно говоря: «Проблема решена».

Я ответил таким же кивком. Иногда слова не нужны между теми, кто понимает природу власти и наказания.

— Мне иногда кажется, что ты понимаешь его лучше, чем меня, — внезапно сказала Аринья, проследив за моим взглядом.

— Кого? Пропата?

— Тавина, — она повернулась ко мне.

Я задумался над её словами. Может быть, она права. Может быть, всё это время я пытался удержать Тавина не потому, что считал его своей вещью, а потому, что боялся потерять единственного человека, который видел во мне нечто большее, чем просто Кукрита Сианг?

— Может быть.

Я смотрел на танцпол, где люди праздновали мой юбилей. Они пили за моё здоровье, боялись меня, уважали. Но кто из них знал меня по-настоящему? Кто из них видел что-то, кроме маски безжалостного бизнесмена?

Только Аринья. И Тавин. Только они двое.

— Птичка напела, что ты говорил Пропату, что следишь за Тавином, — Аринья нарушила молчание. — Это правда?

Я кивнул, не видя смысла отрицать.

— И ты знаешь о каждом его шаге?

— Почти, — признался я.

— Не вмешивайся, — велела она.

— Конечно нет, — успокоил я ее. — Я мог бы устроить бойню. Вернуть Тавина силой. Но...

— Но ты этого не сделал, — закончила Аринья за меня. — Почему?

Я долго молчал, подбирая слова. Как объяснить то, чего сам до конца не понимал?

— Потому иначе он не вернется, — наконец произнёс я. — И как бы больно это ни было, я должен уважать его выбор. Иначе... иначе то, что было между нами, потеряет всякий смысл.

Аринья смотрела на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. Удивление? Уважение? Жалость?

— Вот почему тебе нужен этот дом, — она указала на ключ в моей руке. — Уединение. Пространство, утешение. И будь добр, не потеряй того, что уже имеешь.

В этот момент Аринья посмотрела в центр танцпола, где мой любовник с упоением танцевал под действием алкоголя. Парадокс, для других он был моей новой «любовью», тем с кем я стал тише, более сдержанным, а я ничего не чувствовал, кроме благодарности. Знаете, есть мнение, что незамедлительно скажешь, какой цвет глаз у любимого. Будет смешно, если я скажу, что не всегда помню имя мужчины, с которым вот уже год засыпаю в одной кровати?

Я не хотел помнить. Ни глаз, ни любимого блюда. Ни даже имени. Для меня он был просто «Милый». Я позволял ему быть рядом. Позволял думать, что именно он меня приручил, но никогда, никогда я не забывал о своём малыше.

Он появился в моей жизни случайно, и я не знаю, что заставило меня позволить ему остаться. Возможно, мне просто надоело быть наедине со своими мыслями.

Он был полной противоположностью Тавину. Уверенный в себе, спокойный, прямолинейный. Не боялся меня, и, возможно, именно это привлекло. С ним я мог быть... не собой, нет. Мог притвориться, что я просто человек, а не зверь, рычащий от боли.

Мы проводили время вместе. Занимались сексом. Разговаривали. Иногда молчали. Он пытался «лечить» меня, думал, что своей заботой и пониманием сможет залатать дыру в моей душе. Наивный. Спустя время, я понял, что веду себя с ним так, как хотел когда-то Тавин.

Когда-то давно Ноп передал мне бумажный кораблик. Сказал, что это старый ритуал — написать на бумаге то, что тебя мучает, сделать кораблик и отпустить его по воде. Он заранее написал на нем одно-единственное слово: «Тавин».

В какой-то момент, в порыве стать лучше, из благодарности за то что милашка меня выбрал или, я не знаю, что мной двигало, я отпустил кораблик.

Ноп обещал, что я отпущу свои страдания. Но этот идиот не мог даже представить, что такое отпустить свою душу. Знать, что именно ты стал причиной того, что самый главный в мире человек ушёл от тебя.

Мир не стал лучше после этого ритуала. Наоборот, когда прошла эйфория от высказанного океану, я почувствовал, что ещё больше отдалился от Тавина. Как будто предал его ещё раз.

— Кукрит, попытайся хотя бы сделать вид, что тебе нравится, — в голосе Ариньи слышалось раздражение.

Она старалась для меня. Организовала этот вечер вместе с моими друзьями, пригласила всех, кто мне дорог. Или был дорог когда-то.

— Я стараюсь, — соврал я.

Но правда была в том, что все эти механические действия, улыбки, рукопожатия, разговоры, не имели значения. Все мои мысли были заняты Тавином.

Я часто представлял, как он живёт сейчас. Счастлив ли? Вспоминает ли иногда обо мне? Мне казалось, что я физически чувствую, как он отдаляется с каждым днём всё больше и больше.

Я пытался ненавидеть его. За то, что ушёл. За то, что нашёл счастье с другим. За то, что оставил меня с этой пустотой внутри. Но не мог. Моя любовь к нему была сильнее ненависти.

Да, я любил его. Своей особой любовью, так, как научился. Жестокой, собственнической, эгоистичной. Но это любовь. Самая настоящая, какую я когда-либо испытывал.

***

— Кукрит, — Пропат прервал мои размышления, наклоняясь к моему уху, — У входа кое-кто, кого ты должен увидеть.

Я поднял глаза и забыл, как дышать. В дверях клуба, отрезанный от вакханалии REDHAUS невидимой границей, стоял Тавин.

Я впитывал его образ с жадностью умирающего от жажды, которому вдруг показали источник чистой воды. Каждую деталь, каждую чёрточку. Он изменился — стал более уверенным, взрослым. На нём был дорогой костюм цвета тёмного графита, который подчёркивал его стройную фигуру. Волосы короче, чем я помнил. Под левым ухом — маленькая серебряная серьга, которой не было раньше.

Но глаза... глаза остались теми же. Большими, выразительными, с оттенком янтаря и лёгкой грустью, которая видимо никогда их не покидала. Сейчас в них читалось беспокойство и что-то ещё, что я не мог расшифровать с такого расстояния.

Наши взгляды встретились через пространство и время остановилось. Мне показалось, что все остальные исчезли. Остались только мы двое, связанные невидимой, но осязаемой нитью.

Я медленно поднялся с дивана, не отрывая от него взгляда, боясь, что если моргну — Тавин исчезнет, растворится, как мираж. Мои ноги двигались словно сами по себе, неся меня к нему. Я видел, как меняется выражение его лица по мере моего приближения — от неуверенности к решимости, от тревоги к спокойствию.

Я дошёл до перил, отделяющих ВИП-зону от основного пространства клуба, когда Тавин тоже двинулся мне навстречу, не разрывая зрительного контакта. Его походка была всё такой же лёгкой, грациозной, хотя в ней появилась новая сила. С каждым его шагом моё сердце билось всё быстрее, грозя вырваться из груди.

Мы встретились у перил. Теперь нас разделяли лишь полметра пространства, но они казались пропастью, шириной в годы разлуки.

— С днём рождения, Кукрит, — произнёс он тихо, и его голос, чуть охрипший, такой знакомый, ударил по моим нервам как электрический разряд.

— Ты пришёл, — только и смог выдавить я, цепляясь за перила, чтобы не потерять равновесие.

— Аринья пригласила, — он слегка кивнул в сторону моей сестры, но не отвёл взгляд от моего лица. — Сказала, что тебе будет важно увидеть меня в такой день.

В его глазах я читал странную смесь эмоций — сожаление, беспокойство, тепло и... как бы я хотел увидеть любовь... Тавин всегда был для меня книгой, написанной на неизвестном языке, — я чувствовал значение, но не всегда понимал детали.

— Как ты? — спросил я, поражаясь банальности своего вопроса. Столько всего хотелось сказать, но вышли лишь эти жалкие два слова.

— Хорошо, — он улыбнулся легко, но не так открыто, как раньше. — А ты? Аринья говорила, у тебя был... сложный период.

Он деликатно избегал прямого упоминания о том, что этот «сложный период» был связан с его уходом, с моим инфарктом, с моим медленным саморазрушением.

— Был, — кивнул я, всё ещё держась за перила, как за спасательный круг. — И есть.

Мы замолчали. Вокруг нас гремела музыка, мелькали тела танцующих, но мы стояли в пузыре тишины, созданном нашими взглядами, не отпускающими друг друга.

Я протянул руку через перила, не зная, примет ли он её. Его пальцы легко коснулись моих — осторожно, как будто проверяя, не обожгут ли. Я ощутил знакомое тепло его кожи, и это прикосновение, такое мимолётное, отозвалось во мне волной боли и желания.

Внезапно, где-то на периферии зрения я уловил движение. Человек, с которым я делил постель последний год, пытаясь заполнить пустоту, оставленную Тавином, заметив меня у перил, энергично махал руками, привлекая внимание. Его лицо, раскрасневшееся от танцев и алкоголя, сияло улыбкой. Он явно хотел, чтобы я спустился к нему, присоединился к веселью.

Я проигнорировал его, даже не повернув головы. В этот момент он не существовал для меня. Ничто не существовало, кроме Тавина, стоящего передо мной, чьи пальцы всё ещё легко касались моих.

— Я слышал, ты прекрасно справился, — Тавин кивнул в сторону танцпола, хотя не мог видеть, к кому именно я проявил такое демонстративное равнодушие.

— Это не так, — я покачал головой, не в силах солгать ему. — Ты знаешь, что не так.

Тавин опустил взгляд, и я увидел, как напряглись мышцы его шеи.

— Присядем? — спросил он, снова поднимая глаза.

Моё сердце пропустило удар. Время с Тавином — то, о чём я мечтал и одновременно то, чего боялся сейчас больше всего на свете. Потому что знал, что не смогу снова отпустить его.

— Конечно, — я кивнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Я кивнул на диван, и заметил, как Аринья и Пропат обменялись взглядами. На лице сестры читалась надежда, на лице друга — беспокойство.

Тавин прошёл в вип, осматриваясь. Его движения были совсем не такими, как помнил я. Раньше он двигался осторожно, следя за окружением. Теперь в каждом его жесте чувствовалась спокойная уверенность человека, который точно знает, кто он и чего хочет.

Он сел на диван — именно на то место, где минуту назад сидел я. Мягкая кожа обивки ещё хранила тепло моего тела. Я остался стоять, не решаясь подойти ближе. Боялся, что если окажусь на расстоянии вытянутой руки, то не смогу сдержаться — притяну его к себе, прижму так крепко, что сломаю рёбра.

На танцполе мой любовник, обеспокоенный неожиданным игнором, решил подняться в вип-зону. Увидев нас, он остановился в нерешительности. Его глаза, в которых читался немой вопрос, метались между мной и Тавином.

Я холодно кивнул ему, безмолвно приказывая уйти. Он знал о Тавине — не мог не знать. После той ночи откровения, я никогда не говорил о нём напрямую, но всё моё поведение, мои ночные кошмары, имя, которое я иногда произносил во сне... Он не был глупцом, иногда я думал, что он понимал, что стоит на чужом месте.

Секунду поколебавшись, он кивнул и отступил. В его взгляде мелькнула обида, но меня это не тронуло. Сейчас, когда Тавин был здесь, передо мной, всё остальное перестало иметь смысл. Он был лишь бледной тенью, заменой, которую я использовал, чтобы не сойти с ума от одиночества.

— Зачем ты пришёл, Тавин? — спросил я прямо, не имея привычки ходить вокруг да около.

Он повернулся ко мне, и я увидел в его глазах решимость, которой раньше не замечал.

— Чтобы узнать, как ты, — ответил он тихо. — Аринья говорит, что ты... не в порядке.

— А тебе не всё равно? — в моём голосе прозвучала горечь, которую я не смог скрыть. — У тебя своя жизнь. Учеба. Работа. Муж.

Последнее слово я произнёс с таким презрением, словно оно было ругательством. Муж. Человек, который теперь касался Тавина, целовал его, засыпал рядом с ним. Человек, которого Тавин выбрал вместо меня.

Тавин вздрогнул, его глаза расширились, но он быстро справился с волнением:

— Ты много обо мне знаешь.

Я усмехнулся: — Я знаю о тебе всё, Тавин. Где ты живёшь, с кем встречаешься за обедом. Я знаю, что твой муж...

Я замолчал, видя, как с каждым моим словом его лицо бледнело всё сильнее.

— Ты следил за мной всё это время?

— Конечно, — я пожал плечами, словно речь шла о чём-то совершенно естественном. — Ты ушёл от меня, Тавин. Но это не значит, что я отпустил тебя.

Не в силах больше сдерживаться, я подошёл к нему. Он не отшатнулся, не вскочил, чтобы убежать — просто смотрел на меня своими огромными глазами, в которых читалось столько эмоций, что я не мог их все расшифровать.

Я протянул руку и коснулся его щеки. Кожа была такой же гладкой, как я помнил, — ни один из моих снов не смог в полной мере воспроизвести это ощущение. Тавин не оттолкнул мою руку. Наоборот, едва уловимо он прижался к моей ладони, и это мимолётное движение отозвалось во мне волной жара.

В этот момент я услышал голос того о ком хотел бы забыть — приглушённый, словно сквозь вату...