БОЛЬ

Боль...

«Говорят время лечит». «Все проходит». «Забывается». Но этим жалким лживым людишкам, что несут эту ахинею просто нечего было терять. Все отпускалось легко, потому что никогда не принадлежало им по-настоящему.

Боль.

Чёртова, всепоглощающая, выжигающая изнутри БОЛЬ.

Боль никогда не отпустит тебя, если ты потерял что-то поистине ценное. Ты чувствуешь ее там, за грудиной, как раскалённое клеймо на сердце, как отравленный клинок, проворачивающийся в ране каждый проклятый день. Иногда, появляются люди, способные приглушить ее навязчивый шёпот, но она не уходит. Она лишь даёт тебе время вздохнуть, скинуть старые оковы, чтобы ударить с новой силой, как безжалостная волна, сметающая всё на своём пути.

Я могу уничтожить человека одним звонком. Могу купить остров, построить дворец, заставить политиков плясать под мою дудку. Все эти бесхребетные твари заглядывают мне в рот, готовые выполнить любую прихоть. Но что мне от этой власти, от этих миллиардов, когда у меня нет самого главного?

Сорок пять. Цифра, что означает, что половина жизни прожита. Там, в этих чёртовых цифрах остались лучшие годы моей жизни. Взросление, становление, первая и последняя любовь. Там был он. Мой воздух, мой свет, моя грёбаная причина просыпаться по утрам.

Так много всего... украдено. Вырвано из моих рук судьбой, которую я разорвал собственными зубами, будь она человеком. За что?

ЗА ЧТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ?

Меня убивали, травили, сдавали полиции, пытаясь избавить мир от моего бренного тела. Стреляли в упор, подсыпали яд, устраивали западни. Я выживал, снова и снова, словно проклятый. А он...

Моя единственная слабость, моё сердце, моя душа...

Окружающие говорят мне: «Отпусти». «Найди другого». «Живи дальше».

Идиоты. Никчемные, бессмысленные насекомые.

Они не понимают, что когда он ушёл, он забрал с собой всё, что было живого во мне. Оставил только оболочку, машину для заработка денег и причинения боли. Может, поэтому я заставляю страдать других — чтобы хоть кто-то разделил мою агонию.

Чтобы я не был один в этой бездне.

Каждый день я просыпаюсь с его именем на губах. Каждую ночь вижу его в снах, таким родным, таким настоящим, что пробуждение становится новой смертью. Снова и снова. И нет конца этой пытке.

Они все боятся меня. Правильно делают. Потому что человеку, потерявшему главное, нечего бояться. А тому, кто познал настоящую боль, чужие страдания кажутся игрой.

***

Сорок пять...

У меня есть всё, о чем мечтают миллионы: деньги, власть, возможности, страх в глазах тех, кто когда-то смел мне перечить. Но как объяснить этим жалким миллионам, что сидя в своих лачугах, греясь теплом семейных ужинов, у них есть то, чего никогда не купить за все сокровища мира?

REDHAUS...

Моё убежище, мой храм порока. Кроваво-красные стены, приглушённый свет, запах кожи, пота и дорогого алкоголя. Каждый год я праздную здесь свой день рождения. Традиция, ставшая легендой Паттайи.

Сегодня клуб превзошёл себя. В центральной зоне — замысловатая конструкция из металлических рам и цепей. Три пары демонстрируют свои умения, вызывая восторженные вздохи публики. Мой лучший друг сегодня в ударе — его малыш, подвешенный в сложной системе верёвок, извивается в экстазе боли и удовольствия. Мастерство Пропата вызывает во мне что-то похожее на зависть. Когда-то я тоже был таким... увлечённым.

Вокруг царит атмосфера безудержного разврата. Полуобнажённые тела сплетаются в страсти, стоны смешиваются с ритмом приглушённой музыки. Я почти рассмеялся, наблюдая за тем, как начальник полиции провинции, тот самый, кто клялся искоренить коррупцию и преступность, позволяет кормить себя экзотическими фруктами из рук юной проститутки, которую я нанял специально для него. Рядом с ним — главный прокурор, уже полностью опьяневший, с глазами, затуманенными желанием.

«Тавину бы это не понравилось», — вспыхивает непрошеная мысль, и я тут же глушу её новой порцией алкоголя.

Все эти люди, наделенные властью, призванные защищать и наказывать, едят с моих рук. Буквально. Пьют моё вино, пользуются моими «подарками». Раньше это наполняло меня удовлетворением от власти над «сильнейшими». Сейчас... Сейчас это кажется бессмысленным и скучным.

— Устал? — тихий голос Пропата раздался у самого уха.

Я даже не заметил, как он подошёл. Должно быть, закончил своё выступление, оставив Мекхина на попечение друзей. Странно...

— Смертельно, — всё так же, наблюдая за толпой, кивнул я.

Усталость — вот что я чувствую последние три года. Я устал от заботливых речей сестры. Устал от сочувствующих взглядов друзей. Устал от пустоты, заполнившей меня изнутри с того момента, как Тавин сбежал.

Взглянув на Пропата, я видел в его глазах понимание. Он знает, как мне тяжело. Знает, что такое сдерживать зверя внутри. Соответствовать ожиданиям. Вписываться в рамки нормальности, даже если эта «нормальность» — быть хладнокровным бизнесменом, держащим в страхе половину Паттайи.

***

Мой зверь проснулся в день нападения на мою семью, и неожиданно задремал пять лет назад, когда я впервые увидел Тавина. Худой мальчишка с огромными глазами цвета тёмного янтаря. Его отец предложил парня как погашение долга, и я согласился, не раздумывая. Возможно, это был единственный раз в моей жизни, когда я действовал сердцем, а не разумом.

Я привез его домой в свой сороковой день рождения. Ему было всего семнадцать... а мне... Мне было плевать. Одному дьяволу было известно, зачем я потащил его в свой дом. Я не планировал в него влюбляться. Хотел просто наказать его отца, показать ему и остальным, что со мной нельзя играть. Но первая же близость с Тавином заставила меня почувствовать то, чего я никогда не чувствовал. Даже к тому, чье имя давно запылилось на могильном камне.

Поначалу он был как домашний питомец — испуганный, дрожащий, пытающийся угодить. Я давал ему всё — одежду, еду, образование. Я знаю, он влюбился практически сразу. Я видел это в его глазах, в его желании подчиниться, в желании сделать из меня человека. Наивный малыш, смел, мечтать приручить зверя...

Зверь. Животное. Чудовище...

Я имел множество прозвищ, но лишь он старался найти в этой жестокости душу.

Наши отношения нельзя назвать нормальными. Я был властным, жестоким, требовательным. Но я не умел иначе. После смерти родителей, когда на моих руках осталась сестра и семейный бизнес, мне никто не подсказал, как правильно...

Я выживал. Я защищал то, что моё. Я стал зверем, и доволен своим положением.

А Тавин... он рос непозволительно быстро. Из запуганного мальчишки он становился молодым мужчиной. С характером, с амбициями, с желаниями. Я наблюдал за этими изменениями, и мне казалось, что я создаю шедевр. Шедевр, который по умолчанию принадлежит мне, и так будет вечность.

— Кукрит, тебе нужно выпить, — Пропат протянул мне новый бокал с виски, прерывая мои размышления.

Я взял его, рассматривая янтарную жидкость на свет. Цвет напомнил мне глаза Тавина в те моменты, когда я доводил его до грани. Осушив бокал одним глотком, я почувствовал, как обжигающая жидкость растекается по горлу.

Боль.

Это хорошо. Боль отвлекает от воспоминаний.

— Прекрати себя изводить, — Пропат опустился в кресло рядом, закидывая ногу на ногу. — Сегодня твой юбилей, между прочим. Хотя бы сделай вид, что тебе не наплевать.

Я усмехнулся, обводя взглядом клуб.

— Смотри, — я кивнул в сторону танцпола, где Вит, один, извивался в объятиях своего парня. Вит что-то шептал ему на ухо, прикусывая мочку, а тот улыбался, как последний идиот. — Интересно, если бы Марк узнал, что на прошлой неделе Вит почти позволил в этой самой кабинке отсосать себе, он бы так же радовался?

— Ты мерзкий, — Пропат покачал головой, но в его глазах мелькнула искра веселья.

— Я просто наблюдательный, — пожал я плечами, наполняя бокал снова. — Люди предсказуемы. Все до одного.

— Кроме Тавина, — тихо добавил Пропат, и я прожег его взглядом.

— Не произноси его имя, — процедил я.

— Уже два года прошло, Кукрит. Пора...

— Пора что? — я резко наклонился вперед. — Найти другую «игрушку»?

На последнем слове я сделал настолько язвительное ударение, что Пропат поморщился.

— Он не был твоей игрушкой. В этом вся проблема.

Я хотел возразить, но в этот момент к нам подошел Мекхин, мальчишка Пропата — высокий, поджарый парень с глазами, которые могли бы заставить любого поверить в невинность их обладателя. Не меня, конечно. Я слишком хорошо знал, какой демон скрывается за этой ангельской внешностью.

Мекхин без слов опустился на колени Пропата, целуя его в шею. Моя рука непроизвольно сжалась на бокале, и я отвел взгляд. Вот оно — то, чего мне не хватало. Не тела, не секса, не власти. Этой слепой преданности, этого обожания в глазах. Того, что было у Тавина, пока я не уничтожил это своими собственными руками.

— Ты знаешь, что у него жена и двое детей? — я кивнул на нашего общего партнера, когда тот отошел к бару, отпустив из объятий белобрысого официанта. — Примерный семьянин. Его женушка думает, что он ведет ночные переговоры по бизнесу.

— А он и ведет, — Пропат усмехнулся. — Просто не уточняет, какого рода этот бизнес.

— Почему тогда он святой, а я монстр? — я поднял бровь. — По крайней мере, я не прячусь за маской добропорядочности.

— Нет, ты просто разбрасываешься трупами несогласных по всей провинции, — Пропат закатил глаза. — Это совсем другое дело.

— Бизнес есть бизнес, — я пожал плечами. — Не всем дано, это понять.

— Тавин понимал, — заметил Пропат, и я снова метнул в него убийственный взгляд.

— Я просил не произносить это имя.

— А я просил тебя не устраивать бойню, но тебя это не остановило, — парировал он.

Мы замолчали, глядя друг на друга. Пропат, пожалуй, единственный человек, который мог так разговаривать со мной. Единственный, кроме семьи кто знал, что я до сих пор храню Тавина в своем сердце.

— Он смотрел мое интервью, — внезапно сказал я. — В прошлом месяце, когда я выступал по поводу благотворительного фонда. Просмотры с его IP-адреса...

— Ты до сих пор следишь за ним? — перебил меня Пропат, устало вздохнув.

— Я всегда буду следить за тем, что принадлежит мне, — я сделал еще один глоток. — Я знаю, где он живет, что ест на завтрак, какие фильмы смотрит.

— И это не сводит тебя с ума? — Пропат смотрел на меня с искренним непониманием.

— Сводит, — признался я. — Каждую секунду, каждого дня. Я просыпаюсь с мыслью, что он в чужой постели. Засыпаю, представляя, как он улыбается не мне. Я бы мог уничтожить их обоих...

— Тогда почему не сделаешь?

Я посмотрел на танцпол, где Вит и Марк слились в страстном поцелуе. На Мекхина, который, возвращался с двумя бокалами коктейлей. На окружающих нас людей — продажных, жадных, предсказуемых. И вспомнил глаза Тавина — чистые, ясные, полные того, что я когда-то знал как любовь.

— Потому что это убьет то единственное человеческое, что во мне осталось. Потому что я верю что он вернется, — произнес я, чуть помолчав. — Увидит, что я изменился, и вернется.

Пропат молчал, и в его молчании я чувствовал больше понимания, чем в любых словах утешения.

— Помнишь, я рассказывал как впервые заметил в его глазах страсть, а не благодарность? — я вертел пустой бокал в руках, наблюдая, как свет преломляется в гранях хрусталя. — Это было во время его первого побега. Еще тогда мне надо было принять меры, увезти его, закрыть в подвале, заставить быть только моим, дышать только мной.

— И это говорит мне человек, который только что рассуждал о последних крупицах человечности, — Пропат покачал головой, принимая от Мекхина коктейль.

— Я никогда не утверждал, что моя любовь правильна, — я усмехнулся, наблюдая, как Мекхин изящно опускается на пол у ног Пропата, прижимаясь щекой к его колену. — Просто она... такая.

Из динамиков полилась медленная, чувственная мелодия. На центральной площадке начиналось новое шоу — высокая блондинка в красном латексе подвешивала юношу с такими же волосами, как были у Тавина. Я отвёл взгляд.

— Так что случилось в ту ночь? — спросил Мекхин, но Пропат провёл рукой по его волосам, и тот прикрыл глаза от удовольствия, как большой кот.

Я налил себе ещё виски, игнорируя предостерегающий взгляд Пропата.

— В ту ночь мы впервые были вместе по его желанию, хоть он и был пьян. Не по приказу, не из страха, не из благодарности. А потому что он хотел этого. Я был единственным, кто им владел, и это знание наполняло меня гордостью. Он принадлежал мне — полностью, безраздельно.

— Тогда почему он ушёл? — тихо мурлыкнул Мекхин.

Я резко поднял глаза, хотелось разбить бокал о голову любопытного мальчишки, но замер, увидев в глазах Пата то, что пугало даже самых отчаянных головорезов Паттайи.

— Потому что я идиот, — процедил я. — Потому что время шло, и он становился всё более независимым. Это злило меня. Я привык контролировать, привык, что он принадлежит мне, как эта чёртова ваза, — я указал на изысканное произведение искусства, стоявшая на барной стойке.

Мекхин поднял голову, желая спросить что-то еще, но Пропат жестом велел ему вернуться в прежнее положение.

— Чем больше он становился собой, тем сильнее я пытался его удержать, — продолжил я. — Он не представлял, сколько денег я отвалил кредиторам его отца, чтобы тот мог свалить как можно дальше, забыв мысли о сыне. Тавин был моей собственностью. Моей отдушиной. Он просто был моим.

Я сделал глоток прямо из бутылки, не утруждая себя наполнением бокала.

— И при этом ты говоришь, что эта независимость делала его особенным, — заметил Пропат. — Противоречишь сам себе, друг мой.

— Вся моя жизнь — одно сплошное противоречие, — я горько усмехнулся. — Он подчинялся, выносил все мои перепады настроения, всё то, что я с ним делал. Но за пределами спальни он становился всё более уверенным в себе. Начал высказывать своё мнение, спорить со мной. И, чёрт возьми, как мне это нравилось!

На другом конце зала вспыхнул конфликт — один из гостей, видимо перебравший, попытался силой завладеть вниманием одной из танцовщиц. Я кивнул охране, и через минуту нарушителя спокойствия уже вели к выходу.

— Знаешь, в чём ирония? — я проводил взглядом дёргающегося гостя. — Я могу заставить любого в этом клубе ползать у моих ног. Могу раздавить, как насекомое, любого, кто перешёл мне дорогу. Но единственный человек, которого я хотел удержать всей душой, ускользнул сквозь пальцы.

— Может быть, ты просто не тем способом пытался его удержать, — Пропат осторожно высказал мысль, которая наверняка давно вертелась у него на языке.

— Может быть, — я пожал плечами. — Но других способов я не знаю. Не научили.

Мы замолчали. Вит и Марк теперь сидели в дальнем углу, шепчась и поглаживая руки друг друга. Вид их интимности вызвал во мне новую волну раздражения.

— Когда мне сказали что он ушел, я не поверил, — я заговорил снова, не в силах остановить поток воспоминаний. — Думал, это очередная игра. Очередной побег, чтобы я снова нашёл его. Я никогда так не ошибался.

Я с силой поставил бутылку на стол. Несколько капель виски выплеснулись на поверхность, образуя тёмное пятно.

— Атин тогда сказал, что малыш больше не может так жить. Что задыхается рядом со мной. Что хочет... свободы, — последнее слово я произнёс с таким презрением, будто говорил о чём-то мерзком. — Как будто я держал его в клетке. Как будто я не давал ему всё, что только можно представить!

— Кроме права выбора, — тихо заметил Пропат.

Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав.

В этот момент по клубу прошла волна оживления, головы повернулись к входу. Я проследил за их взглядами и увидел Аринью — мою сестру, мою гордость, единственное по-настоящему чистое существо, что осталось в моей жизни. Желание защитить её, стало одной из причин, почему я превратился в зверя. Может быть, именно поэтому она стала моим якорем в человечности.

Сегодня Аринья была в сером шелковом платье, которое делало ее похожей на лунный луч среди красной тьмы. Странное сочетание невинности и силы — моя маленькая девочка, знала кто я такой, и все равно любила меня. Может быть, единственная во всем мире.

Пропат, заметив ее выпрямился, а Мекхин поспешно поднялся с колен. Даже в этом бизнесе, даже в этом мире грехов повзрослевшая Аринья вызывала инстинктивное уважение.

— С днем рождения, старший брат, — она подошла ко мне, и я встал, чтобы обнять ее.

От нее пахло жасмином и свежестью — запахи, которые казались инородными в атмосфере REDHAUS, пропитанной потом, кожей и желанием.

— Ты опоздала, — мягко упрекнул я, целуя ее в лоб.

— Пробки, — она пожала плечами, устраиваясь рядом со мной. — Привет, Пропат. Привет, Мекхин.

Пропат кивнул с уважением, Мекхин же, явно под влиянием алкоголя, широко улыбнулся.

— Привет, принцесса тьмы! Как твоя стажировка? Уже решила, какой группировкой будешь руководить? — его глаза блестели от выпитого, язык слегка заплетался.

Я напрягся, готовый резко осадить наглеца, но Аринья рассмеялась — звонко, искренне, как умела только она.

— Я буду в политике, Мекхин. Чтобы было кому вытаскивать из тюрьмы таких болтливых мальчиков, как ты.

Мекхин покраснел, но продолжил с той же пьяной бравадой: — А, правда, что твой брат убил двенадцать человек на прошлой неделе? И что он держит в подвале пыточную камеру? И что он...

— Мекхин! — резко оборвал его Пропат, и в его взгляде промелькнуло что-то, от чего даже мне стало не по себе.

Жадный, почти голодный взгляд, в котором читалось обещание наказания. Я ухмыльнулся, зная, что Мекхин не сядет ещё как минимум неделю после этой ночи.

— Прости, я просто... — начал было Мекхин, но Аринья мягко прервала его.

— Все в порядке. Я знаю, что люди говорят о моем брате, — она повернулась ко мне, и в ее глазах я увидел то безусловное принятие, которого не заслуживал. — Но я также знаю, каким он может быть с теми, кого действительно любит.

Мекхин наклонился вперед, алкоголь придавал ему смелости: — И каков он? С теми, кого любит?

Вопрос повис в воздухе. Я видел, как Пропат напрягся, готовый увести своего неосторожного малыша. Но я просто поднял руку, останавливая его. Мне было интересно, что ответит Аринья.

— Он... полная противоположность тому, что о нём говорят, — она взяла мою руку, сжала её в своей маленькой ладони. — Когда мне было пять, и я боялась грозы, он сидел со мной всю ночь, рассказывая истории. Когда меня бросил первый парень, он не убил его, хотя мог бы, — она бросила на меня лукавый взгляд. — Вместо этого он просто был рядом. Молча. Потому что знал, что иногда лучше не говорить ничего.

Я почувствовал, как что-то сжимается в груди. Аринья... моя маленькая Аринья. Девочка, ради которой я сотру вселенную в порошок. Единственный человек, рядом с которым я чувствовал себя не всемогущим, а просто... братом.

— Он любит безоговорочно, — продолжила она тихо. — И это самое страшное в нём. Потому что когда Кукрит Сианг любит — он готов на всё. Даже если это разрушит его самого.

В её словах я услышал эхо другого имени. Тавин. Аринья была моей единственной надеждой, что Тавин знает, как мне без него плохо. Она никогда не прекращала поддерживать с ним связь, даже когда я запрещал и умолял её не делать этого.

Я завидовал ей, той лёгкости, с которой она общалась с Тавином. И был благодарен за то, что она давала мне эту тонкую ниточку связи с ним.

Мекхин смотрел на меня, как будто впервые увидел не окутанного сплетнями садиста, а человека. Эта мысль вызвала у меня кривую усмешку.

Человек? Я давно им не был.

— Тебе стоит двигаться дальше, — голос сестры вырвал меня из размышлений.

Аринья положила руку мне на плечо. Она всегда была моей опорой, моим голосом разума.

— Я пытаюсь, — ответил я, хотя мы оба знали, что это ложь.

Когда Тавин ушёл, я был в ярости. Я перевернул всю Азию, чтобы найти его. Потратил миллионы. Угрожал, подкупал, умолял. А когда мне сообщили, что он с другим...

Инфаркт случился мгновенно. Словно кто-то сжал моё сердце в кулаке и не отпускал, пока оно не остановилось. Я рухнул на пол гостиной с разрывающейся от боли грудью, и последнее, что помню, — испуганное лицо Ариньи надо мной.

Я выжил, но что-то во мне умерло в тот день. Возможно, последние остатки здравого смысла. Я хотел вернуть Тавина любой ценой. Был готов начать войну с мафией Бангкока, уничтожить этого мерзавца, что посягнул на моего мальчика, потерять всё. Мне было плевать на последствия.

Но мои близкие не позволили. Аринья, Пропат, даже Наронг — все они встали стеной, противостоя каждому принятому мной решению. Говорили, что я сошёл с ума, даже не понимая, насколько они правы.

Когда пришло подтверждение, что Тавин и этот... поженились, я окончательно сломался. Я помню ту ночь — чёрную, бесконечную, наполненную болью и яростью. Я разгромил свою палату. Разбил всё, что можно было разбить. А потом напился до беспамятства — как делал каждый день в его отсутствие.

— Всё, что ты делаешь, — это причиняешь боль себе, — голос Ариньи вернул меня в настоящее. — Он счастлив, Кукрит. Разве это не главное?

— Нет, — резко ответил я, глядя прямо в её глаза. — Главное то, что он должен быть счастлив со мной. Не с кем-то другим.

Мекхин, наблюдавший за нашей беседой с неуместным интересом, внезапно наклонился вперёд: — А если бы ты мог вернуть его, ты бы изменился? Стал бы... другим?

Я посмотрел на него с удивлением. Для пьяного мальчишки вопрос был неожиданно проницательным.

— Не знаю, — честно ответил я. — Я не уверен, что знаю, как быть другим.

Пропат положил руку на плечо Мекхина, в его глазах читалось предупреждение, но тот, раззадоренный своей смелостью и моим ответом, продолжил: — Может, в этом и проблема? Ты хотел, чтобы он любил тебя таким, какой ты есть. А он хотел, чтобы ты стал лучше из-за его любви.

В этот момент Пропат резко поднялся, увлекая Мекхина за собой.

— Думаю, нам пора проверить, как идёт новое шоу, — произнёс он с натянутой улыбкой. — Аринья, береги брата. Кукрит... с днём рождения ещё раз.