Глава 20.

Когда они, наконец, вышли из кабинета, напряжение в воздухе можно было резать ножом. Грег, заметив опасный блеск в глазах Харрисона, быстро вовлёк Дэвида в разговор, отводя его в сторону, словно предвидел, что может произойти дальше. Не хотелось бы еще и перед Бостоном держать ответ, если его возлюбленного заденет по касательной.

— Профессор Коулман, — позвал Грег, протягивая руку Дэвиду, — Позвольте поинтересоваться вашим мнением о новом исследовательском центре, который планируется открыть в восточном крыле...

Его голос становился тише по мере того, как он уводил Дэвида из приемной, оставляя Харрисона, Александра и Лиама в напряжённом молчании.

Лиам воспользовался этим моментом, чтобы приблизиться к Александру.

— Алекс, — начал он тихим голосом, в котором смешивались боль и сожаление. — Мы должны поговорить.

Александр отступил на шаг, качая головой. Грин, заметивший неподдельный испуг в глазах мужчины, не задумываясь, сделал шаг вперед, беря Алекса за руку и вглядываясь в глаза, пытаясь уловить малейшие изменения.

— Нам нечего обсуждать, Лиам, — произнес Александр,непроизвольно цепляясь пальцами в ладонь Харрисона.

— Я думаю, есть, — настаивал Лиам. — Например, твой новый... покровитель. Ты действительно считаешь, что можешь доверять ему? Человеку, чьё состояние построено на сомнительных сделках и политических манипуляциях?

Каждое слово Лиама было как удар хлыстом по оголенным нервам. Харрисон чувствовал, как внутри него поднимается волна ярости — первобытной, необузданной, не имеющей ничего общего с его обычной холодной расчетливостью. Это чувство было похоже на раскаленную лаву, растекающуюся по венам, сжигающую все на своем пути — разум, сдержанность, самоконтроль. Харрисон физически ощущал, как рассудок уступает место жажде крови, желанию причинить боль, уничтожить.

Его глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая стальную радужку. Кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони, но он не чувствовал боли — только пульсацию крови в висках, только жгучее, нестерпимое желание стереть с лица земли человека, стоящего перед ним.

Он сделал шаг к Лиаму, но Грег, вернувшийся словно почувствовав его намерение, тут же преградил ему путь. В этот момент Харрисон испытал мгновение чистейшей, абсолютной ненависти — не к Лиаму, а к Грегу. Секундное, но невероятно мощное желание свернуть ему шею, отбросить мужчину как помеху на пути к его жертве. Эта мысль мелькнула и исчезла, оставив после себя холодный ужас — он никогда прежде не испытывал такой слепой ярости к человеку, которому доверял больше, чем самому себе.

— У тебя хребет лишний? — рыкнул Грег, глядя на Лиама, и Харрисон с усилием вернулся в реальность, подавляя бешенство, пульсирующее в груди.

Лиам усмехнулся, явно наслаждаясь произведённым эффектом.

— О, смотрите-ка, — сказал он с фальшивым удивлением. — Мистер МакКорник как всегда на страже. Как это... предсказуемо.

Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями, а затем добавил с притворным сочувствием:

— Алекс, ну и стоит об это все мараться? — а потом взглянул в глаза человека, которого ненавидел всей душой, — Мистер Грин, неужели вы всегда так покорны в отношениях со своим... помощником? Это довольно... интересно.

Ярость Харрисона преобразилась в нечто почти сверхъестественное — он чувствовал, как кровь закипает в жилах, как каждая клетка его тела наполняется первобытной жаждой насилия. Его разум, был затуманен безумием. Он видел не академика, стоящего перед ним, а угрозу — угрозу Грегу, угрозу Александру, что становился не менее важным.

Харрисон дёрнулся, его рука согнулась в локте, готовясь к удару, но Грег, хоть и был ниже, действовал на опережение. Он толкнул Харрисона плечом в грудь, удерживая на месте. Физический контакт на мгновение прорвался сквозь пелену бешенства. Харрисон встряхнул головой, оглядываясь на Алекса.

— Хар, — процедил Грег сквозь зубы, глядя Грину прямо в глаза, давая понять, что здесь не место и не время для разборок.

Алекс наблюдал за этой сценой, остолбенев от ужаса. Не того человека он опасался, ох не того.

Лиам рассмеялся, теряя последние крупицы благоразумия.

— Интересно, — продолжил он, обращаясь к Грегу. — А он так же послушен в постели? Алекс, знаешь ли, требователен в этом вопросе. Было бы жаль отдать его в неумелые руки.

Этот комментарий был последней каплей. Зрение Харрисона сузилось до туннеля, в конце которого находился только Лиам, все остальное потеряло значение. Он больше не видел ни Грега, ни испуганного лица Александра — только шею своей жертвы, точку, где пульсировала артерия.

Харрисон снова рванулся вперёд, его лицо исказилось до неузнаваемости. Сейчас это был не успешный политик, не расчетливый стратег — это был хищник в момент прыжка, каждый мускул в его теле напрягся, готовый к смертоносному удару. Но Грег, стоявший между ними, крепко держа Грина за рубашку, толкнул его назад с такой силой, что Харрисон на мгновение потерял равновесие.

Этот физический шок вновь вернул его в реальность. Он увидел ужас в глазах Александра, увидел решимость на лице Грега, и что-то внутри него дрогнуло. Но прежде чем он успел заговорить, Грег уже повернулся к Александру, и его обычно спокойное лицо исказилось от отвращения и осуждения.

— Тебе лучше свалить к чертям собачьим, — прорычал Грег. — Я задолбался за тобой подтирать. Не умеешь удержать кобелей по разные стороны? Заведи себе сучку и не вмешивайся в игры, где не можешь выстоять, — его голос был тих, но каждое слово ядом капало в душу Александра.

Харрисон замер, потрясенный этой внезапной переменой в поведении своего Грега. Он никогда не позволял себе такой открытой агрессии, такого явного пренебрежения к увлечениям Грина. Ярость, только что направленная на Лиама, теперь молниеносно переключилась на Грега. Как он смеет? Как он смеет говорить так с его Александром? Харрисон почувствовал, как в нем снова поднимается волна негодования.

На долю секунды ему показалось, что он видит в глазах Грега нечто большее, чем просто злость — какое-то тайное послание, какой-то скрытый смысл. Но затем Александр заговорил, и вся концентрация Грина переключилась на него.

Александр, что на время застыл, потрясённый этой внезапной атакой. Он переводил взгляд с Грега на Харрисона, затем на Лиама, видя в их глазах отражение собственных запутанных эмоций — гнев, растерянность, возбуждение и страх. Он не ощущал сейчас ничего кроме пустоты. Харрисон не защитил его, он так отчаянно бросился в борьбу за честь мистера МакКорника, что для него не осталось и крупицы силы.

— Как же вы мне все осточертели, — выдохнул он, чувствуя, как внутри поднимается волна чистой, неразбавленной горечи.

С этими словами он развернулся и быстрым шагом вышел из приёмной, оставляя позади себя застывших в напряжённом сопротивлении мужчин.

Харрисон почувствовал, как что-то внутри него обрывается. Он видел боль и разочарование в глазах Александра, видел, как рушится то хрупкое доверие, которое только начало формироваться между ними. И в этот момент Грег сделал то, чего Харрисон никак не ожидал — он крепко схватил его за плечи и встряхнул, словно пытаясь привести в чувство.

— Очнись! — прошипел Грег, не обращая внимания на Лиама, который наблюдал за всей сценой с явным удовольствием. — Иди за ним!

Эти слова, наконец, пробились сквозь пелену ярости. Харрисон моргнул, словно выходя из транса, и посмотрел в сторону двери, за которой только что скрылся Александр. Затем перевел взгляд на Лиама, который продолжал стоять с самодовольной улыбкой, явно наслаждаясь сложившейся ситуации.

— Иди, — повторил Грег, толкая его в направлении двери. — С этим я разберусь сам.

Харрисон колебался лишь долю секунды. Затем, не говоря ни слова, он развернулся и быстрым шагом направился к выходу, оставляя Грега наедине с Лиамом.

Выйдя в коридор и не увидев Александра, он полностью осознал, что только что произошло. Грег не предал его — он спас от непоправимой ошибки. Он нашел способ выслать Алекса, зная что инстинкты потянут меня следом, а сам остался разбираться с Лиамом. И судя по тому, с каким выражением лица Грег смотрел на декана, Лиаму предстояла очень неприятная беседа.

Но сейчас это было не важно. Важно было догнать Александра, объяснить, исправить то, что еще можно было исправить.

— Александр!

***

Александр быстро добрался до своего кабинета и толкнул дверь. Внутри было тихо и прохладно, что так сильно контрастировало с наэлектризованной атмосферой приемной ректора. Полумрак, знакомый запах книг и едва уловимый аромат кофе.

Он подошёл к своему креслу и тяжело опустился в него, откинув голову назад и закрыл глаза. Усталость навалилась внезапно, как будто кто-то выключил рубильник. Последние недели превратились в настоящий кошмар — череду эмоциональных взлётов и падений, которые изматывали даже его, человека, привыкшего к искусным эмоциональным качелям.

Харрисон, что все же отправил Грега и Дэвида домой, остановился перед дверью кабинета Александра, на мгновение задержав руку на ручке. Внутри него кипел гнев, смешанный с тревогой, которую он с трудом себе признавал. Пять дней. Пять долгих дней без Александра, что просто решил вычеркнуть его из своей жизни после всего, что между ними было.

Он пришёл, готовый к очередной ссоре. Готовый доказать, как Александр неправ, отвергая его помощь, игнорируя его попытки сблизиться. Пока он поднимался, успел подготовить целую речь — логичную, аргументированную, убедительную.

Медленно повернув ручку, Харрисон вошёл, автоматически закрывая за собой дверь на замок — жест, ставший уже привычным в присутствии Александра.

То, что он увидел, застало его врасплох. Он ожидал увидеть Александра собранным, готовым к спору, может быть, даже враждебным. Но вместо этого перед ним был человек, почти растворившийся в кресле, с закрытыми глазами, с выражением такой глубокой усталости на лице, что все заготовленные слова моментально испарились из памяти Харрисона.

— Я знал, что найду тебя здесь, — произнёс он, пытаясь сохранить контроль в голосе, хотя внутри все сжималось от вида этого энергичного, яркого мужчины, сейчас выглядевшего таким... опустошённым.

Александр приоткрыл глаза. Харрисон стоял, прислонившись к двери, изучая его взглядом, в котором читались десятки вопросов. Даже в полумраке Александр мог различить напряжённые линии его лица, и тяжёлый, испытующий взгляд.

— Зачем пришел?

Харрисон почувствовал разочарование от этой безэмоциональности. Он был готов ко всему, только не этой отрешённости, этого откровенного пофигизма. Это было хуже, чем если бы Александр кричал на него.

— Что, не хочешь меня видеть? — парировал Харрисон, отходя от двери и приближаясь к столу. Каждый его шаг был размеренным, контролируемым, но внутри нарастало странное ощущение.

Александр поднял на него взгляд, цокнул языком и снова закрыл глаза, что Харрисона почти вывело из себя. Но затем случилось нечто неожиданное — Александр облизнул пересохшие губы, и этот простой, бессознательный жест полностью изменил атмосферу в комнате.

Харрисон почувствовал, как его пульс участился. Воздух вдруг стал густым, насыщенным напряжением другого рода. Всё его существо сконцентрировалось на этих губах, вкус которых он так жаждал ощутить снова. Его настрой выяснять отношения, требовать объяснений внезапно отошел на второй план перед этим примитивным, всепоглощающим желанием.

— Так по-детски, — произнёс Харрисон, привлекая внимание Александра, который даже не подозревал о буре, которую только что вызвал в этим случайным движением языка.

— Это ты мне будешь говорить? — в голосе Александра промелькнула нотка горечи,— Очень по-взрослому было устроить драку в приёмной ректора.

— Во-первых, он провоцировал меня, — возразил Харрисон, удерживая голос в рамках обманчивого спокойствия, хотя в его глазах разгорался огонь, которого Александр не мог видеть. — Во-вторых, я уверен, это он стоит за этими обвинениями.

Александр медленно кивнул, не открывая глаз.

— Я знаю, — сказал он просто. — Но огонь без кислорода быстро гаснет. Может, мои исследования действительно не так безупречны, как я думал, и там есть к чему придраться?

Харрисон фыркнул, делая ещё шаг, сокращая дистанцию между ними. Контраст между его внешним спокойствием и внутренним возбуждением становился всё более резким. Он изучал лицо Александра, пытаясь понять, что скрывается за этим показным равнодушием.

— Чушь, — отрезал он. — Это не академический спор — это личная вендетта.

Грин подошёл вплотную к столу, теперь между ними оставался лишь этот барьер из дорогой древесины.

— Почему ты не обратился ко мне? — спросил он, и сам удивился, как в его голосе внезапно прозвучала нотка уязвимости, которая заставила Александра открыть глаза.

Харрисон почувствовал, как его сердце пропустило удар, когда их взгляды встретились. В этих глазах была усталость, да, но и то, чего Грин не ожидал, то от что заставило его внутреннее пламя разгореться сильнее. Там, в глубине лазурной синевы его глаз, скрывалось желание, которое Александр, возможно, даже не осознавал. Но Харрисон видел, чувствовал его на инстинктивном уровне.

Внезапно для самого себя, Харрисон понял — тело Александра сдавало хозяина с потрохами. Каждый жест, каждый вздох, каждое непроизвольное движение выдавали его истинные чувства и желания.

— Потому что я не хотел? — ответил Александр вопросом на вопрос, склонив голову набок в жесте, который Харрисон уже знал и находил невыносимо привлекательным. — Потому что хочу всё решать самостоятельно? А может, я просто не хочу с тобой общаться? Или, как и сказал Лиам, оставаться рядом с тобой опасно?

Каждое слово было вызовом, но Харрисон видел дальше слов. Он замечал, как расширяются зрачки Александра, как напрягаются мышцы его шеи, как едва заметно меняется его дыхание.

Харрисон медленно обошел стол, чувствуя, как с каждым шагом его собственное тело наполняется силой и решимостью. Положив руки на подлокотники кресла Александра, он навис над ним, не просто вторгаясь в его личное пространство, а заявляя на него свои права.

Харрисон был так близко, что мог почувствовать тепло тела Александра, уловить легкий аромат его кожи, увидеть, как трепещут ресницы. Грин находится в каком-то пограничном состоянии — между яростью и желанием, между контролем и потерей себя.

— Что именно опасно, Алекс? — спросил он, и его голос звучал глубже, интимнее. — То, что я заставляю тебя чувствовать?

Он видел, как Александр вжался в кресло, но Харрисон четко видел предвкушение мужчины. Он не пытался сбежать, и Грин знал это, чувствовал каждой клеткой своего тела. Его глаза, такие испуганные на первый взгляд, выдавали совершенно другое чувство — тщательно скрываемое возбуждение, смешанное со странной, почти болезненной формой зависимости.

— Твоё поведение... оно абсолютно иррационально, — продолжил Харрисон, а его голос стал более напряжённым, когда заметил, как Александр неосознанно прикусил губу. — Я, для тебя — самое безопасное место! И ты знаешь это лучше меня!

Последние слова он почти выкрикнул. Это было так не похоже на него , что Александр вздрогнул, пораженный этим внезапным выплеском эмоций.

Эта реакция, это выражение лица Александра окончательно сломило Харрисона. В следующий момент его руки скользнули с подлокотников на плечи Александра, затем, одним плавным, но властным движением, Харрисон потянул его за шею вверх, заставляя встать.

Погружаясь в какое-то трансовое состояние, Харрисон осознавал себя одновременно наблюдателем и участником происходящего. Его губы обрушились на губы Александра в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью или лаской. Это было требование, утверждение, возможно наказание — глубокое, жадное, безжалостное вторжение.

Грин почувствовал, как Александр на мгновение замер, ошеломлённый силой этого натиска, но затем, ох, это было самое сладкое ощущение, его тело ответило. Руки Александра взлетели вверх, зарываясь в его волосы, притягивая его ближе, отвечая на поцелуй с той же отчаянной жаждой, с тем же неконтролируемым голодом.

Харрисон прижал Алекса к краю стола, его руки лаская крепкую спину, спустились к талии, затем скользнули ниже, подхватывая Александра под ягодицы, поднимая, и усаживая на столешницу. Всё это время их губы не разрывали контакта, словно пытаясь компенсировать дни разлуки одним бесконечным, жадным поцелуем.

Когда Харрисон всё же оторвался от его губ, Александр издал тихий, протестующий стон, который отозвался в самых глубинах существа Грина. Он отступил на полшага, чтобы видеть лицо Александра, изучать его реакции, запоминать каждое изменение.

— Пять дней, — прошептал он, и его голос опустился до глубокого, вибрирующего тембра, который, он знал, действовал на Александра особенным образом. — Я очень зол.

Не дожидаясь ответа, движимый лишь импульсом, Харрисон опустил голову и прижался губами к шее Александра, прямо под линией челюсти, целуя то самое место, вкус которого помнил и по которому тосковал эти бесконечные дни. Он ощутил, как Александр выдохнул, запрокидывая голову, предоставляя ему больший доступ, отдаваясь его прикосновениям.

— Да, — выдохнул Александр, когда Харрисон провел языком вдоль пульсирующей вены, ощущая, как под тонкой кожей бьётся жизнь. — Если ты так злишься, я...

Его слова превратились в сдавленный крик, когда Харрисон внезапно укусил чувствительную кожу на его шее, не настолько, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы оставить метку, напоминая о своём присутствии, о своём праве. Этот импульсивный жест удивил даже самого Харрисона — он никогда не позволял себе такой несдержанности, такой откровенной демонстрации собственничества. Но с Александром все правила рушились, а границы стирались.

Руки Харрисона двигались с удивительной ловкостю, расстёгивая пуговицы рубашки Александра одну за другой. Каждый открывающийся участок кожи немедленно получал свою долю внимания — прикосновение пальцев, тепло дыхания, влажность губ.

— Ты сводишь меня с ума, — выдохнул Александр, и эти слова отозвались пульсацией в члене Харрисона. Он ощутил, как нарастает в Александре возбуждение с каждым новым прикосновением, и это знание, эта власть опьяняли его. — Хар, пожалуйста...

Услышав сокращение своего имени, Харрисон замер на мгновение, потрясённый интимностью момента. Никто кроме Грега никогда не называл его так, только полное имя или формальное «мистер Грин». Этот маленький акт присвоения со стороны Александра неожиданно глубоко тронул его. Их взгляды, встретившиеся меж поцелуев, буквально генерировали ток.

Без слов, одним плавным движением, Харрисон сдёрнул рубашку с плеч Александра, отбрасывая её в сторону. Он позволил себе на мгновение просто любоваться видом перед собой — стройным, подтянутым телом, кожей, которая, казалось, светилась в полумраке кабинета.

Затем его руки скользнули к галстуку, который всё ещё был на шее Александра. Он развязал его медленным, тягучим движением, наслаждаясь предвкушением. Вместо того, чтобы отбросить галстук, Харрисон намотал его на ладонь, оценивая его длину и прочность. Идея возникла спонтанно, но казалась настолько правильной, настолько естественной, что он не смог ей противиться.

— Доверишься? — спросил он, впервые за долгие минуты произнося хоть что-то. Его собственный голос звучал странно — хриплый от возбуждения, низкий, и мало знакомый.

Харрисон наблюдал за реакцией Александра, готовый отступить, если увидит хоть тень сомнения или страха. Но вместо этого он стал свидетелем чуда — Александр ни секунды не колебался. В его глазах было что-то такое, что заставило сердце Харрисона сжаться.

— Да, — выдохнул Александр, и это короткое слово содержало в себе больше, чем просто согласие. Это было признание, капитуляция, открытие самой уязвимой части себя.

Харрисон почувствовал, как внутри него поднимается волна чего-то большего, чем просто физическое желание. Это было ощущение полного понимания на уровне, который превосходил слова и даже мысли. Харрисон наклонился вперёд, снова целуя Александра, на этот раз мягче, нежно, что контрастировало с тем, как властно его руки развернули Александра, заставляя нагнуться над столом.

Галстук скользнул вокруг запястий Александра, связывая их за спиной, не слишком туго, но достаточно крепко, чтобы удерживать. Харрисон заметил, как Александр инстинктивно дернул руками, и легкая паника отразилась на его лице, сопровождаемая сдавленным стоном. Но когда Харрисон потянул за галстук, слегка натягивая его руки, создавая контролируемое напряжение, выражение лица Александра изменилось.

Это был момент откровения — для них обоих. Харрисон чувствовал, как Александр расслабляется, отдаётся, готов довериться. И это желание подарить контроль именно ему, Харрисону, вызвала в нём ощущение такой власти, такой ответственности, что на мгновение у него закружилась голова.

Харрисон находился в состоянии повышенной чувствительности, где каждый вздох Александра, каждое движение его тела не могло остаться незамеченным. Харрисон не просто слышал, как Александр хочет его, он чувствовал это каждой клеткой своего существа, предугадывал желания Александра раньше, чем тот успевал их осознать и озвучить.

Когда ремень был расстёгнут, а брюки вместе с нижним бельём спущены до колен, Харрисон замер, не веря в происходящее. Александр не пытался сдерживать стон удовольствия, и этот звук наполнял Харрисона удовольствием.

— Господи, — выдохнул Александр, выгибаясь, когда ладонь Харрисона скользнула по его обнажённой спине, вдоль позвоночника, оставляя жар на коже. — Пожалуйста, не останавливайся, не...

Александр заскулил, лишившись прикосновений, когда Харрисон внезапно развернул его, толкая на стол спиной. Связанные руки теперь были прижаты к поверхности стола, вероятно вызывая лёгкий дискомфорт, но Харрисон не видел ни одного признака, что Александру неудобно. А вот эффект от этих манипуляций, был перед глазами.

Харрисон снял свой галстук одним плавным движением, наслаждаясь эмоциями на лице Александра. В его глазах читалось любопытство, смешанное с похотью и ожидание.

Шёлковая ткань скользнула к глазам Александра, погружая того в темноту. Харрисон аккуратно завязал галстук на затылке, наблюдая, как меняется дыхание Александра, оно становилось все глубже, и рваным. Харрисон знал, что лишение зрения мгновенно усилит все остальные чувства, и сделает каждое ласки более чувственными. Но он даже представить не мог, что будет испытывать в этот момент.

Глядя на Александра, связанного, с закрытыми глазами, полностью отдавшегося его воле, Харрисон ощутил прилив такой силы, такого экстаза, что на мгновение ему показалось, будто он теряет связь с реальностью. Это чувство было почти нереальным — абсолютная власть, не вырванная силой, а добровольно отданная. Это осознание захлестнуло Харрисона волной трепета и признательности.

Запах Харрисона, дыхание, шорох одежды, и звон пряжки ремня — всё это, Александр сейчас воспринимал с невероятной остротой. Харрисон начал методично избавляться от своей одежды, не отрывая взгляда от распростёртого перед ним тела. С каждым снимаемым предметом он чувствовал, как нарастает его собственное возбуждение, как усиливается его жажда прикоснуться.

— Харрисон, — прошептал Александр в темноту, его голос был наполнен такой тоской, такой жаждой, что Харрисон готов был обещать ему все, что тот попросит. — Мне нужно тебя чувствовать...

Харрисон не ответил. Он предпочёл позволить своему телу говорить за него. Его руки коснулись бёдер Александра — медленно, почти благоговейно, но с привычной властностью. Грин не издавал ни звука, ни слов, ни стонов, позволяя Александру полностью сосредоточиться на тактильных ощущениях, на языке прикосновений.

Александр задыхался от чувственности, с которой, Грин проводил пальцами по груди, в этих движениях ощущалась невероятная страсть.

Грин физически ощущал, как учащается сердцебиение Александра под его ладонями. Видел, как тяжело дышит Алекс, как его тело реагирует на ласки, и это знание наполняло его странным ощущением всемогущества.Это чувство так разнилось, с тем, что он испытывал в момент их первой близости. От былого разочарования не осталось и следа.

Харрисон, увлеченный этим всепоглощающим чувством, не мог вспомнить никого, кто бывал в его постели. У него было много хороших любовников, но ничего не сравнится с ощущениями в эту секунду.

— Возьми меня, — выдохнул Александр, произнося вслух то, о чём Харрисон уже знал, на каком-то интуитивном уровне.

Харрисон наклонился вперёд, позволяя телам соприкоснуться кожа к коже, сердце к сердцу. Его губы скользнули по шее Александра, поднимаясь к уху, и Грин почувствовал, как его собственное дыхание становится тяжёлым, прерывистым, хотя он всё ещё сдерживал любые звуки.

Харрисон отстранился, Александр заскулил теряя столь нужный ему контакт. Он достал из кармана своих брюк небольшой тюбик смазки, предусмотрительность, которая всегда была его второй натурой, особенно с тех пор, как Александр вошёл в его жизнь, переворачивая все представления о контроле и предсказуемости.

Нанеся прохладный гель на пальцы, Харрисон вернулся к Александру, наблюдая, как тот напрягается в ожидании. Первое прикосновение влажных пальцев вызвало у Александра судорожный вдох, и Харрисон с удовлетворением наблюдал, как тело любовника мгновенно реагирует — расслабляясь, открываясь, и принимая. Редкая реакция тел для пассивов, но Грин знал, что для Александра это первый опыт в этой роли, и старался, несмотря на податливость тела, все сделать правильно.

Первое проникновение было медленным, осторожным. Харрисон двигал пальцем с аккуратностью, изучая, подготавливая, заботясь. Он знал, что мог бы просто взять то, что хотел — Александр позволил бы ему. Но это не было проявлением власти в его понимании. Настоящая власть заключалась в заботе, в ответственности, в обеспечении наивысшего удовольствия тому, кто полностью тебе доверился.

К первому пальцу он присоединил второй, затем третий, растягивая, массируя, находя ту самую точку внутри, которая, заставляла Александра задыхаться от удовольствия. Харрисон наблюдал за реакциями мужчины с почти научной точностью, запоминая, какие движения вызывают наиболее сильные отклики, как меняется его дыхание, как напрягаются мышцы.

— Боже, да, — выдохнул Александр, не в силах сдерживаться. — Пожалуйста, мне нужно больше, мне нужен ты...

Харрисон чувствовал себя почти всемогущим — не просто слышать, что Александр хочет его, но ощущать это, видеть, как тело Александра раскрывается для него, принимает его с такой готовностью, с такой страстью.

Когда он заменил пальцы своим членом, первый толчок был неспешным, аккуратным. Александр с протяжным стоном удовольствия, выгибался навстречу. Это был звук чистого, незамутненного наслаждения, и он отдавался эхом в каждой клеточке тела Харрисона, усиливая его собственное возбуждение.

Находясь глубоко внутри Александра, Харрисон на мгновение замер, давая ему время привыкнуть, одновременно наслаждаясь ощущением тесного, горячего входа. В этот момент он чувствовал себя погружённым в какое-то трансцендентное состояние — выше простого физического удовольствия, что-то из разряда духовного единения.

Харрисон чувствовал, как Александра дрейфует в ощущениях. Его лицо отражало эту внутреннее путешествие,губы слегка приоткрыты, на лбу лёгкая испарина, и абсолютное расслабление.

Но затем что-то изменилось. Харрисон, настроенный на малейшие нюансы состояния Александра, мгновенно уловил эту перемену. Выражение лица Александра стало более напряжённым, появилась едва заметная складка между бровями. Его тело всё ещё отзывалось на ласки, но разум, казалось, частично ускользнул. Харрисон не знал, о чем мог думать Александр.

Это неведение вызвало в Харрисоне волну ревности. Нет, Александр только его, и даже с мыслями, Грин делить его не намерен. Он никому и ничему не позволит вмешиваться в их момент, не позволит страхам и сомнениям украсть у Александра это удовольствие, эту свободу, которую он только-только начал ощущать.

Харрисон наклонился и с неожиданной, даже для себя силой укусил Александра за плечо, вырвая из паутины тревожных мыслей.

— Ааах! — вскрикнул Александр от внезапного ощущения, которое балансировало на грани между болью и удовольствием. — Грин!

Харрисон почувствовал прилив удовлетворения, когда увидел, как Александр мгновенно вернулся в момент, как все отвлекающие мысли исчезли с его лица, оставляя только чистое, незамутненное присутствие в настоящем. С ним.

Это был момент истины, момент полной гармонии между ними. Харрисон чувствовал, как их тела синхронизируются, как каждое его движение находит идеальный отклик в теле Александра. Он начал двигаться быстрее, глубже, с каждым толчком всё сильнее погружаясь в водоворот чувств.

Его руки крепко держали бёдра Александра, контролируя каждое движение, не позволяя ему отстраняться или уклоняться. Это не было проявлением жестокости или подавления — это был контроль, рождённый из абсолютного понимания. Харрисон давно понял, и сейчас лишь убеждался, Александр нуждается именно в этом, в возможности полностью отпустить контроль, отключиться, позволить кому-то другому взять на себя бремя решений и ответственности, хотя бы на короткое время.

И он также знал, что не всякому Александр мог бы так довериться. Что это доверие было даром, который он, Харрисон, должен был беречь, ценить, уважать. Что бы больше никогда не увидеть той боли и страха, что он видел в глазах Александра.

Харрисон ощущал почти религиозный экстаз, граничащий с безумием. Напряжение все сильнее нарастало внутри Грина, собираясь, концентрируясь, стремясь к разрушению, но он сдерживал себя, фокусируясь на удовольствии Александра.

— Боже, Хар, — выдохнул Александр, порождая новый прилив нежности в Грине. — Я не могу... Я близко... Пожалуйста...

Эта мольба, эта открытость желания, эта готовность просить то, чего хочешь, были для Харрисона высшей формой доверия. Он не мог ответить словами — что-то внутри него, какой-то глубинный инстинкт заставлял сохранять молчание, позволяя телу говорить вместо него.

Темп его движений ускорился, стал более резким, настойчивым. Одна рука скользнула с бедра Александра к его члену, и с идеальным давлением двигалась по пульсирующей плоти, в том же ритме, что совершаемые Харрисоном толчки. Грин чувствовал, как Александр напрягается, как его тело готовится к кульминации, и это знание лишь усиливало его собственное возбуждение.

Когда Александр начал кончать, Харрисон не мог оторвать взгляд от его лица. Видеть, как этот сильный, стремящийся к независимости человек отдаётся удовольствию, теряя контроль и полностью отпуская себя — это было зрелище такой сакральной красоты, что Харрисон почувствовал, как что-то внутри него дрожит, разрушается, трансформируется.

Мышцы Александра волнами сжимались вокруг члена Харрисона, усиливая его собственные ощущения до почти невыносимой интенсивности. Харрисон замер на мгновение, его тело напряглось до предела, а затем, не в силах больше сдерживаться, он отдался волне своего собственного оргазма, изливаясь глубоко внутри Александра серией яростных, глубоких толчков.

В этот момент контроль Харрисона, который он так тщательно поддерживал, рухнул, и из его горла вырвался единственный звук за всю их близость — глубокий, гортанный стон, больше напоминавший рычание. Это был звук удовольствия, звук капитуляции и триумфа одновременно.

Они замерли так на долгие секунды — или минуты? Время потеряло свою линейность, превратившись в странную пульсацию ощущений, в которой они оба тонули, не пытаясь выплыть на поверхность. Харрисон чувствовал, как его сердце колотится в груди, как по телу разливается тепло, как постепенно возвращается ясность мышления.

Медленно, и бережно Харрисон вышел из Александра, наблюдая за реакцией Александра, готовый немедленно отреагировать на любой признак дискомфорта. Все ещё слегка дрожа от пережитых эмоций,Харрисон начал развязывать галстук, сначала освобождая глаза Александра, затем — его руки.

Когда повязка была снята, Харрисон с волнением наблюдал, как Александр моргает, привыкая к свету. Их взгляды встретились, и в этот момент Харрисон ощутил странную уязвимость — будто все его существо было обнажено перед этим человеком. Не только его тело, но и душа, сущность, которую он так тщательно скрывал от мира за стальной маской.

Лицо Александра удивило его — открытое, нежное выражение, без следа смущения или сожаления, которого Харрисон подсознательно опасался. В его глазах было что-то новое — глубокое, тихое понимание, признание и принятие.

— Привет, — прошептал Александр, его голос был хриплым от стонов и криков.

Харрисон не мог заставить себя ответить. Момент казался слишком эфемерным для разговоров. Вместо этого он наклонился и поцеловал Александра — нежно, почти целомудренно, в странном контрасте с тем, что только что произошло между ними. Этот поцелуй был не о страсти или желании — он был о благодарности, о признании, о чем-то, чему Харрисон еще не готов был дать имя.

Грин помог Александру сесть, осторожно придерживая мужчину. Харрисон заметил лёгкую гримасу дискомфорта на лице Александра, когда тот сменил положение, и почувствовал странную смесь гордости и сожаления.

Они молча приходили в себя, собирая разбросанную одежду, приводя в порядок помятые рубашки и брюки.

Харрисон ожидал неловкости, может быть, даже злости — обычных спутников таких спонтанных моментов близости. Но странным образом ничего этого не было. Между ними установливалась новая реальность, которая не требовала слов.

Когда они были почти готовы, Харрисон внезапно понял, что не может просто уйти, оставив всё как есть. Что-то в нём требовало ясности, определённости, делание доказать, что все это было не зря. Он подошёл к Александру и взял его лицо в свои ладони, заставляя посмотреть прямо в глаза.

— Я разберусь, — сказал он тихо, но с абсолютной уверенностью. — С Лиамом. С обвинениями. Со всем.

Он видел, как в глазах Александра мелькнуло привычное сопротивление, желание возразить, сказать, что он может сам справиться со своими проблемами, что ему не нужна защита или вмешательство. Но затем все резко пропало.

— Спасибо, — сказал он, и Харрисон почувствовал странное облегчение от этого принятия помощи.

Харрисон кивнул знак принятия благодарности, продолжая поглаживать скулы мужчины, не в силах оторваться

— А что касается нас... — осторожно начал Александр, и Харрисон увидел в его глазах неуверенность.

— Решим по мере решения проблем, — ответил он, и в этом ответе была своя честность. Не обещание вечной любви, не громкие обещание, а простое признание сложности ситуации и готовность двигаться дальше.

Харрисон отстранился и протянул руку, помогая Александру окончательно привести себя в порядок. Затем нежно провёл ладонью по его щеке, задерживаясь на мгновение дольше необходимого, словно запоминая ощущение от его кожи.

— Я позвоню, — пообещал Грин, и в этих двух словах было больше искренности, чем в долгих клятвах верности, данных когда то Александру.

Оставшись в одиночестве, в своем кабинете Александр медленно опустился в кресло, слегка поморщившись от приятной боли, и неожиданно для себя громко рассмеялся. Смех был искренним, освобождающим, он смеялся над абсурдностью ситуации, над неожиданностью своих реакций, над тем, как быстро его жизнь превратилась из упорядоченной академической рутины в хаотичный водоворот эмоций и событий.

Когда эйфория момента начала отступать, обнажая реальность, Александр обнаружил, что не чувствует ни страха, ни сожаления. Только странное, почти спокойное принятие новых обстоятельств.

Он провёл рукой по лицу, ощущая лёгкую щетину на щеках,коснулся пальцами губ, запоминая вкус поцелуев Харрисона. Его тело помнило каждое прикосновение, каждое движение, каждый момент близости. Никогда раньше Алекс не позволял себе такого безрассудства. И никогда раньше он не чувствовал себя так... полно. Так живо.

Александр взглянул на часы и с удивлением обнаружил, что прошло уже больше часа с момента, как он вошёл в свой кабинет. Пора было возвращаться к лекциям, исследованиям, академическим интригам. Но почему то сейчас всё это казалось более управляемым, менее пугающим.

И дело было не в том, что Харрисон обещал «разобраться» — хотя и в этом тоже. Дело было в том, что впервые за долгое время он чувствовал себя не объектом чьих-то интриг, а активным участником своей собственной жизни.