Глава 16.

Джейсон сидел в тёмной квартире, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь отдаленным гулом ночного города за окном. Бледный свет от экрана телефона выхватывал из полумрака его осунувшееся лицо. Вестей от Александра так и не было. Тишина с того момента, как перед ним вырос невозмутимый телохранитель Грина, настойчиво предложивший поехать домой, заверив, что «с вами обязательно свяжутся».

Первые два часа Джейсон был вне себя от беспокойства. Он звонил Александру, набирал Дэвида, тряс всех, кого мог вспомнить, даже обзвонил близлежащие больницы. Никто ничего не знал — или не хотел говорить. Затем, с приходом третьего часа тишины, беспокойство медленно уступило место горькому осознанию: Алекс не хотел, чтобы его нашли. По крайней мере, не Джейсон.

Он налил себе ещё виски. Третий стакан за вечер — совершенно несвойственно ему, но сегодня все правила, казалось, перестали действовать. Мир вокруг рушился, и алкоголь хотя бы создавал иллюзию, что это происходит чуть медленнее.

Джейсон прикрыл глаза, и сразу же, словно выжженная на внутренней стороне век, появилась картина того, как Лиам смотрел на Александра во время своего признания. С такой обнаженной, почти болезненной искренностью и любовью, с такой отчаянной надеждой...

Видеть это было физически больно, потому что где-то в глубине души Джейсон начинал понимать — Александр никогда не смотрел так на него. Ни разу за всё их время вместе.

Сегодня он специально выбрал наблюдательную позицию, державшись в тени зала. Слишком громкими были обвинения. Слишком правдивыми казались эмоции Лиама. Слишком настойчиво звучали слухи. И слишком молчаливым, странно отстраненным был Александр все последние недели. То, что Джейсон увидел собственными глазами, рвало его сердце на части, но решил, что лучше единожды увидеть своими глазами, чем мучиться в агонии неизвестности.

С каким-то болезненным мазохизмом Джейсон наблюдал за Грином — за тем, как он непрерывно держал Александра в поле своего зрения. С каким голодным, почти хищным вниманием ловил каждое его движение, каждый жест. Однако больше всего Джейсона ранило, то чего он не смог бы списать на случайность, то как Александр время от времени бросал ответные взгляды, полные какой-то странной, почти магнетической силы. И это были совсем не те взгляды, которые Алекс когда-либо дарил Джейсону.

Джейсон был ученым. Он умел анализировать данные и видеть закономерности. Он головой понимал, что их отношения с Александром давно начали трещать по швам — слишком много переменных, слишком сложное уравнение, в которое Джейсон, при всем своем желании, просто не вписывался. Как бы он ни старался, какие бы доказательства своей любви ни предъявлял.

А потом была эта сцена в кабинете...

Никогда прежде Джейсон не видел Алекса таким уязвимым, таким отчаянно нуждающимся в защите — и одновременно странно умиротворенным в объятиях другого мужчины. Даже в их первую встречу, даже в их самые интимные моменты, Алекс всегда сохранял некую внутреннюю дистанцию, словно часть его оставалась недосягаемой. То, как он жался к Грину, с какой инстинктивной, почти детской доверчивостью искал убежища в его объятиях, навсегда останется в памяти Джейсона. И даже если между ними в действительности еще ничего не произошло физически, а Джейсон отчаянно пытался убедить себя, что измены все же не было, он знал, что никогда не сможет забыть или простить этот момент.

Райнер всегда был на виду, их совместные вечера и выходные были расписаны по минутам, в постели не возникало проблем. Не было ни единого момента, когда Алекс мог бы физически изменить. Неизвестной, тревожащей деталью оставался только тот загадочный ужин Александра и Грина, на котором решалась судьба гранта. Изменил ли Алекс тогда? Джейсону хотелось бы верить, что нет. Но если не изменил, то почему в момент наивысшей опасности он инстинктивно выбрал защиту Грина, а не своего парня? Что между ними произошло, какая связь возникла, а главное когда?

Телефон в руке Джейсона внезапно завибрировал, заставив его вздрогнуть. На экране высветилось имя Эми — коллега и давний друг.

— Джейсон? — её голос звучал обеспокоенно, с оттенком той особой осторожности, с которой обычно сообщают плохие новости. — Ты не спишь? Прости за поздний звонок, но я подумала, что ты должен это знать.

Джейсон выпрямился на диване, внезапно почувствовав холодок дурного предчувствия, пробежавший по позвоночнику.

— Что произошло, Эм?

— Моя подруга работает в администрации факультета физики, — начала Эми с той деликатной медлительностью, которая только усиливала тревогу. — Она только что позвонила мне. По университету уже ходят слухи... о Лиаме Хоффмане и Александре.

— Какие слухи? — Джейсон крепче сжал телефон, ощущая, как ладонь становится влажной. Он не был готов услышать о попытке изнасилования его любимого человека от постороннего человека, когда даже от Дэвида эта новость прозвучала как удар под дых.

— Говорят, после фуршета Лиам последовал за Александром в его кабинет, и там что-то произошло... — Эмили осторожно подбирала слова, явно стараясь не ранить его еще сильнее. — Охранник видел, как Лиам выбежал оттуда с окровавленным лицом, а позже Александр покинул университет вместе с Харрисоном Грином. Через черный вход, как будто... скрывался.

Джейсон закрыл глаза, пытаясь смириться с тем, что новости в академических кругах разлетаются быстрее бабочек, выпущенных из коробки. К утру весь кампус будет обсуждать эту историю, придумывая все более красочные и пикантные детали.

— Джейсон? Ты там? — встревоженный голос подруги вернул его к реальности.

— Да, я здесь, — тихо ответил он, массируя переносицу. — Я знаю об этом, Эм. Я там был. Видел. — Он сделал паузу. — Грин и Хоффман подрались.

— Видел? — в голосе Эмили послышалось удивление и еще большая тревога. — Боже мой, что там произошло на самом деле? Ты в порядке?

— Да, всё нормально, — солгал Джейсон, отчетливо ощущая горечь этой лжи на языке. — Я просто... неважно. Это все недоразумение. — Слова звучали фальшиво даже для него самого.

— Алекс и мистер Грин, они... — Эмили замялась, не решаясь закончить вопрос.

— Нет! — воскликнул Джейсон, — Нет, конечно, нет. Александр порядочный мужчина. Это всё гнусные сплетни.

Защищая Александра, он защищал и себя — свой выбор, свою любовь, время, отданное этим отношениям. Но даже произнося эти слова, Джейсон чувствовал, как внутри него что-то окончательно надламывается и умирает.

Завершив разговор пустыми заверениями, что все образуется, он отложил телефон и медленно подошёл к панорамному окну. Ночной Бостон раскинулся перед ним величественной картой из миллионов огней, мерцающих в темноте. Где-то там, среди этого океана света, сейчас был Александр. С Харрисоном Грином. И хотя разум подсказывал, что после пережитого насилия Александру нужна была защита и безопасность, сердце Джейсона сжималось от другой, гораздо более мучительной мысли: Алекс нашел эту защиту не в нем.

Джейсон не был наивным, жизнь научила его видеть вещи такими, какие они есть. Он понимал, что их отношения с Александром уже некоторое время балансировали на опасном перепутье. Возвращение в университет, внезапное появление Харрисона Грина с его силой и неограниченными возможностями, а теперь еще и это демонстративное, почти театральное признание Лиама — всё это были не просто случайности, а звенья одной цепи. Целенаправленная, безжалостная борьба за Алекса, в которой Джейсон, простой аспирант, изначально был обречен на поражение.

Александр всегда оставался для него загадкой — блестящий ум, окруженный ореолом тайны и сложности. Наверное, именно это и привлекло его когда-то. Но теперь Джейсон с горечью осознавал, что никогда по-настоящему не понимал Алекса. Не понимал его потребностей, его страхов, того, что на самом деле двигало этим сложным, многогранным человеком.

Возможно, пришло время принять правду, которую он так долго отрицал: Александр не любил его так, как он того заслуживал. Возможно, любил по-своему, но недостаточно полно, недостаточно глубоко. И как бы больно ни было это признавать, Алекс отдалялся — медленно, почти незаметно, но неумолимо.

Джейсон сделал последний, обжигающий глоток виски и принял решение. Его глаза, обычно мягкие и теплые, теперь смотрели на город с новой, тихой решимостью. Утром он начнёт собирать вещи. Оставит записку, короткую, достойную, без обвинений и драмы. Когда Александр вернётся, если вернётся, ему не придётся подбирать слова. Не придется врать или, что еще хуже, делать выбор из чувства долга и благодарности.

Джейсон сделает этот выбор за них обоих.

И в этом решении была не только боль утраты, но и странное, неожиданное освобождение. Словно тяжелый камень, который он долго нес на сердце, начал медленно растворяться. Джейсон не знал, что ждет его впереди — одиночество, новая работа, возможно, даже новый город. Но впервые за долгое время он почувствовал, что может дышать полной грудью, без того постоянного, подспудного страха потерять то, что, как он теперь понимал, никогда по-настоящему ему не принадлежало.

Он любил Александра. Возможно, всегда будет любить. Но и себя он любил достаточно, чтобы не принимать отношения без взаимности. Достаточно, чтобы отпустить.

***

В пентхаусе Александр сидел на краю дивана, обхватив руками чашку с горячим чаем. Он уже принял душ, смыв с себя прикосновения Лиама, и сейчас был одет в шелковую пижаму Харрисона, слишком большую для него, но удивительно комфортную.

Харрисон расположился в кресле напротив, соблюдая дистанцию — и Александр был благодарен ему за это понимание.

— Лучше? — спросил Харрисон, его голос звучал мягче, чем обычно.

— Да, спасибо, — кивнул Александр. — И за чай, и за... всё остальное.

Он поднял взгляд, встречаясь глазами с Харрисоном.

— Правда, спасибо. Не знаю, что бы произошло, если бы ты не появился вовремя.

Харрисон слегка поморщился, словно от физической боли, вспомнив в каком состоянии нашел Алекса, сколько ужаса и боли было в его глазах.

— Не думай об этом, — сказал он.

Они помолчали некоторое время. Александр смотрел на город за окном, погружённый в свои мысли.

— Джейсон, наверное, волнуется.

— Позвонишь? — Харрисон просто наблюдал, давая возможность успокоиться и определиться.

— Нет. Не сейчас. — Александр медленно покачал головой. — Я не знаю, что сказать ему. Как объяснить... всё это.

— Тебе не обязательно решать сегодня, — предложил Харрисон. — Ты можешь остаться здесь, столько сколько потребуется. Я вернусь в особняк, если тебе будет комфортнее одному.

Александр снова поднял на него взгляд. В глазах Харрисона не было ни требований, ни ожиданий — только искренняя забота. Это было так не похоже на холодного, манипулятора, каким он видел Грина раньше.

— Нет, — попросил Александр, опустив глаза на свои руки, всё ещё сжимающие чашку с чаем. — Я... не хочу оставаться один.

Грин замер в кресле, этот тон голоса, этот потерянный вид... Было ли это то, что он хотел увидеть в Александре?

— Почему ты так добр ко мне? — Это был максимально нелогичный вопрос, разозли сейчас он Грина, и отправится Алекс домой. — После того, как я игнорировал сообщения...

Харрисон задумался на мгновение, словно сам не был уверен в ответе.

— Я ещё не получил то, чего хотел, — признался Харрисон, с лёгкой улыбкой. —Обычно люди соглашаются на всё, что я предлагаю. Но ты... ты сопротивляешься, и это только усилило моё любопытство.

Он сделал паузу, обдумывая стоило ли это говорить, но сомнения ушли как только Александр впервые за весь вечер улыбнулся.

— Я напишу Джейсону утром, — сказал Александр после паузы.

Харрисон кивнул, не вмешиваясь в его решение.

— А что будет с Лиамом? — спросил Александр, и тревога вернулась в его голос. — После сегодняшнего...

— Если ты не хочешь подавать официальную жалобу, это твоё право, — ответил Харрисон. — Но я бы рекомендовал хотя бы написать заявление и оставить его у адвоката. На всякий случай.

Грин ненадолго задумался.

— Что касается его положения в университете... если ты против, я не буду вмешиваться. Но если он снова приблизится к тебе, — продолжил Харрисон, и его голос приобрёл стальные нотки, — Даже Грег меня не остановит.

В этих словах не было угрозы, только констатация факта, и Александр почувствовал странное тепло от мысли, что кто-то готов так решительно защищать его.

— Я не думаю, что Лиам снова рискнёт, — сказал Александр. — Он, вероятно, уже жалеет о своих действиях. Когда он отойдет и осознает, что сделал...

Он не закончил фразу, но было ясно, что Алекс всё ещё пытался найти оправдание для человека, которого любил пол жизни.

Харрисон взглянул на него без прежней снисходительности.

— Ты слишком добр, — сказал он с раздражением, и Александр вздрогнул от неожиданности, — Даже после того, что он пытался сделать, ты всё ещё ищешь в нём хорошее.

Александр слабо улыбнулся.

— Возможно, это моя карма. Я всегда стараюсь увидеть лучшее в людях, даже когда они показывают своё худшее.

— Это не карма, — возразил Харрисон. — Это идиотизм.

Он отставил свой нетронутый бокал виски и поднялся.

— Уже поздно. Тебе нужно отдохнуть. Спальня там, — он указал на дверь в глубине квартиры. —Если понадобится что-то, просто скажи.

Александр тоже встал, внезапно ощущая накатившую усталость. События дня наконец начали сказываться на нём.

— Спасибо, — сказал он просто. — За всё. Я твой должник.

— Нет.

Прежде чем направиться к спальне, Алекс на мгновение остановился перед Харрисоном. Между ними было всего несколько сантиметров, но никто не делал попытки преодолеть это расстояние.

— Спокойной ночи, — тихо произнёс Александр.

— Спокойной ночи, Александр, — ответил Харрисон, пряча взгляд

Александр медленно двинулся к спальне, но остановился в дверях, не в силах переступить порог. Комната с минималистичным дизайном и панорамными окнами, за которыми мерцал ночной Бостон, казалась одновременно слишком большой и слишком интимной. В полумраке, разбавленном лишь приглушенным светом прикроватных ламп, Александр вдруг ощутил всю тяжесть пережитого дня. Воспоминания о грубых, требовательных прикосновениях Лиама вернулись с новой силой, и он невольно вздрогнул, обхватив себя руками, словно защищаясь от невидимого врага.

— Я... — он обернулся к Харрисону, который замер в нескольких шагах позади, наблюдая за ним с той особой внимательностью, которая не ускользала от внимания Александра даже в его нынешнем состоянии. В глубине темнеющих глаз Грина тлело что-то запретное, едва сдерживаемое. — Я боюсь спать один.

Это признание далось ему нелегко, он, желающий всегда и все держать под контролем, показывал свою слабость перед человеком, к которому испытывал сложнейший калейдоскоп противоречивых чувств.

Харрисон молча кивнул и последовал за ним в спальню. Его движения были выверенными, осторожными — словно он боялся спугнуть редкую птицу, случайно залетевшую в его владения. Александр опустился на край кровати, его пальцы нервно теребили подол слишком большой для него рубашки.

— Я могу лечь на диване, если хочешь, — предложил Харрисон, держась на расстоянии и говоря непривычно мягко.

Александр медленно покачал головой. Он не мог объяснить даже самому себе, почему так отчаянно нуждался в присутствии именно этого человека, почему запах его одеколона и тепло его тела казались сейчас единственным якорем в реальности. Но именно близость Харрисона была тем, что могло заглушить тревогу, пульсирующую внутри болезненным ритмом.

— Останься здесь, — слова вырвались прежде, чем Алекс успел их обдумать, и удивляясь искренности, прозвучавшей в них.

Харрисон замер, внимательно вглядываясь в его лицо, словно пытаясь прочесть что-то в глубине взгляда Александра, ища подтверждения, что не ослышался. Его кадык заметно дрогнул, когда он сглотнул. Наконец, он молча подчинился, начав медленно расстегивать пуговицы своей рубашки.

Александр, не мигая, наблюдал за этими движениями. За тем, как длинные пальцы Харрисона справляются с каждой пуговицей, как белоснежная ткань скользит по широким плечам, обнажая крепкое, скульптурное тело. Каждый дюйм открывающейся кожи пробуждал в нем странное, почти болезненное желание прикоснуться, убедиться в реальности происходящего.

Не задумываясь о последствиях, повинуясь какому-то глубинному инстинкту, Алекс поднялся и подошел к Харрисону. Его руки, почти против воли, потянулись к обнаженной груди мужчины.

— Будь сегодня со мной, — прошептал он, едва касаясь кончиками пальцев теплой кожи, чувствуя, как под ней бьется учащающееся сердце.

Харрисон замер. Его дыхание стало глубже, пульс наоборот зашкаливал, а глаза потемнели до почти черного оттенка.

— Александр, — произнес он с видимым усилием, его голос звучал хрипло, словно каждое слово давалось с трудом. — Ты не обязан...

— Это... — перебил его Александр, чуть крепче прижимая ладонь к груди Харрисона, впитывая жар его тела. — Это не благодарность.

Он подался вперед, преодолевая последнее расстояние между ними, и, потянувшись к Грину, обхватил его за шею, привлекая ближе. Их губы встретились в поцелуе — осторожном, почти невесомом, но наполненном таким отчаянным желанием близости, что у обоих перехватило дыхание. Александр целовал его неторопливо, изучающе, словно пробуя на вкус запретный плод, который так долго манил его. В этой сдержанной нежности крылась робкая, но настойчивая просьба о большем.

Сквозь туман растущего желания Александр узнавал ощущения, которые впервые испытал в Чикаго — то же головокружение, та же сладкая слабость в коленях, то же чувство, что он балансирует на краю бездны, готовый сделать шаг вперед...

Харрисон ответил с неожиданной мягкостью, его руки невесомо легли на талию Александра — не сжимая, не требуя, а лишь поддерживая, давая опору. Когда они оторвались друг от друга, в глазах Харрисона читалось сложное сочетание желания, беспокойства и сдерживаемой страсти.

— Алекс? — прозвучало как вопрос, как последняя попытка сохранить рассудок.

— Просто сделай это, — прошептал Александр, начиная расстегивать пуговицы пижамной рубашки дрожащими от нетерпения пальцами. — Я хочу забыть... хочу чувствовать только тебя.

Его руки скользнули по груди Харрисона, впитывая тепло, исследуя рельеф мышц, запоминая каждый шрам и каждую родинку. В этом прикосновении не было грубого требования или лихорадочной спешки — только жажда близости, желание раствориться в ощущениях, которые могли бы заглушить пережитую боль и страх, заменив их чем-то новым, настоящим.

Харрисон поднял руку и бережно коснулся его лица, проводя большим пальцем по скуле, стирая невидимые следы слез. В его прикосновении читалась такая осторожность, что у Александра заходилось сердце.

— Ты пожалеешь, — произнес Харрисон тихо, но в его голосе уже не было той стальной решимости, которой он славился в деловых кругах. Последние крупицы самоконтроля таяли под молящим взглядом небесных глаз.

— Да, — просто ответил Александр, и в этом коротком слове было столько искренности, что Харрисон ощутил, как что-то окончательно надламывается внутри него. Этот взгляд , открытый, уязвимый, пронизанный невысказанной потребностью, уже однажды сломал его волю, и сейчас история повторялась с неизбежностью цунами.

Их следующий поцелуй кардинально отличался — глубоким, неистовым, словно плотину прорвало и долго сдерживаемые чувства вырвались наружу. Губы Харрисона накрыли рот Александра с жадностью человека, который слишком долго отказывал себе в воде посреди пустыни. Этот поцелуй был полной противоположностью первого — требовательный, почти грубый в своей потребности, лишающий воздуха и способности мыслить.

Александр ответил с неожиданной страстностью, приоткрывая губы, впуская Харрисона глубже. Его пальцы запутались в волосах Грина, притягивая его ближе, словно даже миллиметры разделяющего их пространства были невыносимы. Волна жара прокатилась по его телу, вытесняя все остальные ощущения, размывая границы реальности.

Руки Харрисона скользнули под расстегнутую рубашку, бережно касаясь горячей кожи, обводя контуры ребер, спускаясь к пояснице. Каждое прикосновение было наполнено противоречием, жаждой обладания и трепетной осторожностью, словно Грин боялся, что Александр может рассыпаться под его руками, как драгоценная, но хрупкая статуэтка. Александр подался навстречу этим прикосновениям, и тихо застонал, когда пальцы Харрисона медленно прочертили линию его позвоночника.

Харрисон оторвался от губ Алекса, но не разорвал физического контакта. Его глаза, потемневшие от желания, внимательно изучали лицо Александра, словно пытаясь обнаружить хоть тень сомнения. Вопрос уже готов был сорваться с его губ, но Александр опередил его. Закрыв глаза, он прижался к Харрисону всем телом, горячий, отзывчивый, трепещущий. Этот жест, полный такого откровенного доверия и желания, был красноречивее любых слов.

Из горла Харрисона вырвался низкий, гортанный звук , почти рык. Его руки, до этого сдержанные и осторожные, внезапно обрели собственную волю. Одним уверенным, но удивительно плавным движением он подхватил Александра под бедра, приподнимая над полом. Александр, повинуясь инстинкту и жажде близости, обхватил ногами мускулистую талию Грина, позволяя ему нести себя к кровати. Их губы не разрывали контакта ни на секунду, словно любая пауза могла разрушить магию момента.

Харрисон опустил Александра на кровать и навис над ним, поддерживая свой вес на мощных руках. На мгновение Грин просто замер, впитывая каждую деталь открывающейся ему картины: растрепанные волосы, припухшие от поцелуев губы, лихорадочный румянец на скулах, расширенные зрачки, затопившие почти всю радужку.

Когда горячие губы Харрисона начали исследовать его шею, Александр внезапно почувствовал, что обретает нечто важное, не контроль над ситуацией или над Грином, а контроль над собственным телом. Над тем самым телом, которое еще несколько часов назад казалось оскверненным и чужим после грубых прикосновений Лиама. Каждый миллиметр кожи, которого касался Харрисон, губами, языком, кончиками пальцев, возвращался Александру, очищенный и обласканный. Каждый поцелуй стирал горький привкус воспоминаний, заменяя их чем-то новым и потрясающе правильным.

Харрисон по-прежнему нависал над Александром, опираясь на локти, бережно распределяя вес, чтобы не придавить его. В глазах Грина читалось столько несвойственной ему нежности, что у Александра перехватило дыхание. Он потянулся вверх, губами касаясь подбородка Харрисона, скользя поцелуями к шее, наслаждаясь легкой щетиной, царапающей его губы.

— Хочу почувствовать тебя...— прерывисто выдохнул Александр, его руки с неожиданной решительностью потянулись к брюкам Харрисона, расстегивая пуговицы. Пальцы слегка подрагивали, но не от страха — от нетерпеливого предвкушения.

Харрисон не произнес ни слова. Вместо вербального ответа он сделал то, о чем безмолвно просил Александр — помог ему избавиться от оставшейся одежды. Когда они оба оказались обнаженными, Харрисон на мгновение застыл, его взгляд методично скользил по телу Александра, задерживаясь на едва заметных отметинах — оставленных, вероятно, Джейсоном, а затем перешел на свежие, красные следы сегодняшней схватки с Лиамом. Глаза Харрисона внезапно налилась первобытной яростью, что Александр невольно вздрогнул.

— Я убью его, — процедил Харрисон сквозь стиснутые зубы, едва касаясь пальцами уродливого следа от зубов на шее Александра.

— Забудь... просто забудь... — прошептал Александр, обвивая руками шею Харрисона и притягивая его ближе, нуждаясь в тепле, а не в холодной ярости.

Грин молча склонился и прижался губами к отметине на шее Александра, затем к другой и к третьей, методично, почти одержимо стирая чужие прикосновения своими ласками. Его поцелуи, то мягкие и благоговейные, то настойчивые и собственнические, сменялись легкими, дразнящими укусами, которые заставляли Александра выгибаться навстречу с тихими, прерывистыми стонами.

Харрисон не произносил больше ни слова, но каждое его действие было более красноречивым, чем любая речь. Его губы и руки говорили на языке, более древнем, чем слова — языке прикосновений, требования, обладания. Он опускался все ниже, покрывая поцелуями ключицы, грудь, живот Александра, задерживаясь на особенно чувствительных местах, заставляя его дрожать и шептать бессвязные просьбы.

— Пожалуйста... да... там... еще... — срывалось с губ Александра, контрастируя с абсолютной молчаливостью Харрисона, который отвечал только глубоким, рокочущим горловым звуком, когда Александр особенно сладко выгибался под ним.

Александр закрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям, позволяя себе утонуть в них. Впервые за долгое время его вечно беспокойный ум был абсолютно пуст — ни тревоги, ни страха, ни сомнений. Только блаженная пустота и обжигающее наслаждение от каждого прикосновения сильных, уверенных рук Харрисона, которые двигались по его телу с удивительной, почти невероятной нежностью, так контрастирующей с интенсивностью ощущений, которые они вызывали.

Каждое касание Харрисона посылало электрические импульсы по коже Александра, заставляя его дрожать и извиваться, тихо постанывать и шептать бессвязные слова мольбы. Его тело, всегда такое дисциплинированное и сдержанное, сейчас словно обрело собственную волю — отзывчивое, пульсирующее жизнью и желанием под руками Харрисона.

— Харрисон... о боже... пожалуйста... — выдохнул Александр, когда их обнаженные тела наконец прижались друг к другу, создавая идеальное, сводящее с ума трение.

Грин по-прежнему не произносил ни слова. Он взял лицо Александра в свои ладони, широкие, властные, но неожиданно нежные, заставляя его открыть глаза и посмотреть прямо в черноту его глаз. В этом взгляде было столько невысказанных эмоций, столько сдерживаемой страсти, что Александр буквально задохнулся. Харрисон медленно прижался своим лбом к его лбу, соединяя их в странном, почти сакральном жесте, и начал осыпать его лицо короткими, быстрыми поцелуями — сначала лоб, затем веки, скулы, уголки губ, подбородок. Каждое прикосновение его губ было словно безмолвным обещанием, клятвой в чем-то, чему еще не было названия.

Их движения становились все более синхронными, более отчаянными. Александр обвил руками широкие плечи Харрисона, притягивая его ближе, нуждаясь в контакте каждым сантиметром разгоряченной кожи, в то время как Грин уверенно обхватил их члены одной рукой, создавая идеальное давление и ритм. Каждое скользящее движение его ладони заставляло Александра выгибаться, шептать и прерывисто дышать, забывая обо всем, кроме жара между их телами.

— Да... о боже... не останавливайся... — сбивчиво шептал Александр между поцелуями, его обычно четкая артикуляция сменилась хриплыми, рваными выдохами.

Харрисон оставался молчаливым, но его тело говорило за него — каждым движением, каждым взглядом, каждым сдержанным, но отчетливым вздохом, когда Александр особенно сладко стонал. Грин внимательно наблюдал за выражением его лица, за тем, как туманится взгляд, как приоткрываются губы в беззвучных стонах, как трепещут ресницы. Никогда раньше он не испытывал такого острого, почти мучительного желания доставить удовольствие другому человеку, увидеть его полностью потерянным в экстазе.

— Посмотри на меня, — наконец произнес Харрисон, его первые слова за долгое время прозвучали как хриплая команда. Он намеренно замедлил движения своей руки, чтобы продлить сладкую муку предвкушения.

Александр с видимым усилием приоткрыл глаза, затуманенные желанием. Их взгляды встретились, и в этот момент Харрисон наклонился и поцеловал его — глубоко, властно, почти грубо, вкладывая в этот поцелуй всю силу своего желания. Их языки сплетались в таком же рваном, неистовом ритме, как и их тела, создавая совершенную гармонию движения.

Рука Харрисона ускорила движения, и Александр почувствовал, как внутри нарастает волна жара, стремительно расползающаяся от низа живота по всему телу. Его тело, его разум, всё его существо словно концентрировалось в одной пульсирующей точке нестерпимого напряжения. Грин оторвался от его губ и начал покрывать жадными, голодными поцелуями шею Александра, безошибочно находя самые чувствительные точки, о существовании которых сам Алекс давно позабыл.

— Я сейчас... я не могу... о боже... Харрисон! — сдавленный, крик Александра разорвал тишину комнаты, когда его тело сдалось волне экстаза.

Крупная дрожь пробила обоих мужчин практически одновременно, но в отличие от Александра, чье лицо открыто выражало каждый оттенок испытываемого наслаждения, Харрисон оставался молчалив и внешне почти спокоен — лишь закушенная губа и резко напрягшиеся мышцы выдавали его состояние. Он едва ощутимо прикусил мочку уха Алекса и сильнее прижался к нему, уткнувшись лбом в его лоб, разделяя это мгновение абсолютной уязвимости. Пальцы Александра непроизвольно впивались в его поясницу с такой силой, что наверняка останутся следы, эта мысль отчего-то наполнила Грина странным удовлетворением.

Харрисон позволил себе опуститься всем весом на Александра, пытаясь восстановить сбившееся дыхание, прекрасно осознавая, что мужчине под ним, возможно, тяжело, но не было ни сил, ни желания отстраниться, он словно тонул в глубине расширенных зрачков Алекса, в которых отражались отблески лампы. И только когда болезненная, судорожная хватка на его пояснице ослабла, сменившись на осторожные, почти благоговейные поглаживания, Грин приподнялся на локте, всё так же не разрывая зрительного контакта.

Александр в этот момент только усилил объятия, инстинктивно боясь упустить это невероятное ощущение абсолютной, безусловной безопасности. Был ли Грин тяжелым? Алекс не мог ответить. Но то, как он буквально закрыл его собой от внешнего мира, ощущалось именно тем, в чем Алекс так отчаянно нуждался все это время, возможно, даже не осознавая этого.

— Ты в порядке? — спросил Алекс тихо, когда их сердцебиения начали успокаиваться, а дыхание выравнилось.

Грин не ответил, смотря на него с таким непривычным выражением, что-то среднее между изумлением и благоговением.

Александр медленно кивнул, сам себе видимо убедившись что с мужчиной все в порядке, и лег обратно. Его разум был блаженно пуст, тело охвачено сладкой истомой, а страх, преследовавший его с момента встречи с Лиамом, наконец-то полностью отступил, как кошмарный сон при пробуждении.

Харрисон всё в том же молчании потянулся к прикроватной тумбочке, достал пачку салфеток и с неожиданной заботой аккуратно очистил их обоих, прежде чем снова лечь рядом. Его рука, сильная и уверенная, обвилась вокруг талии Александра, притягивая его ближе.

Александр повернул голову, чтобы встретиться взглядом с Харрисоном. В полумраке комнаты глаза Грина постепенно принимали привычный цвет, но в их глубине мерцало что-то новое, что заставляло сердце Александра пропускать удары. Он хотел сказать, что никогда прежде не испытывал ничего подобного, не просто физического удовольствия, но этого крышесносного ощущения полной свободы в чужих объятиях. Словно находясь в плену рук Харрисона, он парадоксальным образом обрел свободу быть собой, без масок, ожиданий и страхов. Имел ли он право на это чувство невероятной легкости, на эту почти детскую радость от простого человеческого тепла?

Харрисон продолжал молчать, лениво наблюдая за Алексом. В его мыслях не было философских вопросов о правах и морали, лишь пульсирующее тысячей электрических лампочек — «МОЁ». Он устроился удобнее, нежно поцеловал Александра в уголок губ, еще раз внимательно всмотревшись в глаза мужчины, словно пытаясь запечатлеть этот момент в памяти. Возможно, Грину только показалось, а возможно, Алекс действительно понял то, что он не выразил словами — неважно. Александр прижался еще ближе, глубоко вдыхая запах Харрисона, и Грин почувствовал себя неожиданно тронутым этим простым, доверчивым жестом.

Харрисон крепче обнял его, а взгляд невольно скользнул по обнаженному плечу, где всё ещё ярко алели следы чужих прикосновений. Он снова почувствовал укол ревности, но теперь к нему примешивалось что-то новое — холодная, непоколебимая решимость. Больше никто не оставит отметин на этой коже. Никто, кроме него.

«Не отпущу», — безмолвно пообещал сам себе Харрисон, легко целуя его в висок. — «Даже если для него это минутная прихоть, эмоциональный выплеск, временное безумие... Я просто хочу его. Здесь. Со мной. Как угодно».

Александр уже начал погружаться в дремоту, утомленный невероятным эмоциональным и физическим напряжением этого бесконечного дня. Его дыхание становилось глубже, ровнее, черты лица разгладились, теряя свою обычную настороженность. Во сне он казался значительно моложе, таким уязвимым, таким... Харрисон не смог подобрать подходящего определения даже в своих мыслях. Настоящим, пожалуй. Без всех тех слоев защиты, которыми Александр окружил себя в бодрствующем состоянии.

Никогда прежде Александр не чувствовал себя настолько в безопасности, настолько свободным, как в объятиях человека, которого еще недавно считал своим противником. Даже сквозь туман наступающего сна, его подсознание фиксировало каждое прикосновение, каждый вдох Харрисона рядом с ним.

— Ты даже не представляешь, что со мной делаешь, — прошептал Грин в обволакивающую их темноту, зная, что Александр уже не слышит его.

Харрисон долго не мог заснуть, наблюдая за спящим профессором, размышляя о том, что двигало Алексом, когда он просил близости, отчаяние, желание забыться, искреннее влечение? И почему он сам не нашел в себе сил отказать, когда разум кричал, что они переходят опасную черту, что Александр сейчас не в том состоянии, чтобы принимать такие решения, что утром он может горько пожалеть.

За окнами начинал брезжить рассвет, тонкая полоска света медленно пробиралась через щель в тяжелых шторах, когда Харрисон наконец позволил себе закрыть глаза. Его последней мыслью перед тем, как провалиться в сон, была странная, необъяснимая уверенность: что бы ни ждало их завтра, каким бы трудным ни был предстоящий разговор, он больше не сможет вернуть Александра ни Джейсону, что пока еще формально оставался его партнером, ни тем более Хоффману, ни кому бы то ни было еще. Не после этой ночи. Не после того, как он нашел то что хотел.

Засыпая, Харрисон крепче прижал к себе Александра, словно даже во сне боялся, что тот может исчезнуть. В этом жесте не было ничего от холодной расчетливости, с которой он привык вести дела и строить отношения — только инстинктивное, почти первобытное желание защищать, оберегать, не отпускать то, что теперь принадлежит ему.

***

Александр проснулся первым, окутанный теплом объятий Харрисона. Несколько минут он просто лежал неподвижно, прислушиваясь к размеренному дыханию мужчины рядом с ним. Утренний свет проникал сквозь неплотно задвинутые шторы, очерчивая контуры их тел на кровати. В этом золотистом сиянии лицо Харрисона казалось мягче, лишенное привычной маски холодной сдержанности.

Осторожно, стараясь не разбудить его, Александр приподнялся на локте и позволил себе просто смотреть. Во сне Харрисон Грин выглядел совсем иначе — без своего фирменного контроля и властности, которые так пугали и одновременно привлекали Александра. Сейчас он видел перед собой просто человека

Александр протянул руку и невесомо коснулся щеки Харрисона. Тот немедленно открыл глаза, словно и не спал вовсе, а его рука инстинктивно сжалась на талии Александра.

— Доброе утро, — прошептал Александр, не отстраняясь.

Харрисон смотрел на него с нечитаемым выражением, словно пытаясь определить, не приснилась ли ему прошедшая ночь.

— Доброе, — его голос звучал хрипло со сна.

Они лежали так несколько долгих мгновений, изучая друг друга в утреннем свете, словно заново знакомясь. Наконец Харрисон поднял руку и провел кончиками пальцев по щеке Александра.

— Жалеешь? — спросил он прямо.

Александр задумался на мгновение, прислушиваясь к себе. Вчерашний страх отступил, оставив после себя странное спокойствие и ясность.

— Нет, — ответил он с легкой улыбкой. — А ты?

— Жалею, — сказал он, но прервался когда его взгляд скользнул по обнаженным плечам Александра, задерживаясь на успевших посинеть укусах, оставленных не им. В дневном свете они выглядели особенно отчетливо, как безжалостное напоминания о других мужчинах того, кто теперь принадлежит ему.

— Они исчезнут, — тихо сказал Александр, заметив его взгляд.

— Предпочел бы, чтобы их вовсе не было, — возразил Харрисон, легко касаясь одного из следов. Его глаза потемнели, а голос звучало настолько собственническо, что у Александра перехватило дыхание.

— Это ревность? — спросил он с легким удивлением.

Харрисон не стал ни отрицать, ни подтверждать. Он наклонился, целуя плечо Александра, поднимаясь к лицу. Их губы встретились в нежном и неторопливом поцелуе, совсем не похожем на отчаянную страсть прошедшей ночи.

Александр отстранился первым, прижимаясь лбом ко лбу Харрисона.

— Что теперь? — спросил он тихо.

— Завтрак, — улыбнулся Харрисон, чем шокировал Александра больше ответа, — И я не отпущу тебя так легко, профессор. Теперь ты мой.

В этих словах не было приказа или угрозы — только уверенность человека, который знает, чего хочет. И Александр, впервые за долгое время, почувствовал, что кажется, хочет подчиниться.