Глава 8.

Александр, набрался решимости, и написал Грину, что не приедет. Не получив сразу ответа он расслабился, и даже вернулся в квартиру Джейсона, сообщив тому, что встречу перенесли. Они собирались провести время вместе, но Алекс не учел, с кем имеет дело.

Вода из крана все еще текла, а его руки, которыми он опирался о раковину, побелели от напряжения. Телефон, оставленный на столике, показывал 17:45.

Сообщение от неизвестного номера продолжало светиться на экране, словно вызов: «Сегодня, 19:00, ресторан «Империал», приватный кабинет №3. Водитель будет ждать в 18:30».

Ответ на его отказ пришел несколько часов спустя, лишив Александра возможности думать логически.

— Наглость, абсолютная беспардонность, — думал Алекс, смотря на свое отражение.

Зрачки расширены, лицо бледное, на скулах лихорадочный румянец. Нет, он не пойдет на эту встречу. Не будет играть по чужим правилам, не позволит Харрисону Грину или кому бы то ни было другому снова вторгаться в свою жизнь и манипулировать ею.

Но пока его разум твердил «нет», его тело уже решило иначе. Он осознал, что машинально расстегнул пуговицы домашней рубашки. Провел пальцами по волосам, перебирая в уме, какой из костюмов подойдёт для визита в один из самых дорогих ресторанов города.

— Алекс? — голос Джейсона из-за двери заставил его вздрогнуть. — Ты в порядке? Ты там уже полчаса.

— Да, все... нормально, — ответил Алекс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно уехать на пару часов. Внезапная встреча.

Пауза. Затем тихий вопрос:

— С Грином?

Алекс закрыл глаза. Конечно, Джейсон догадался. Он не был наивным ребенком, каким его иногда воспринимали окружающие.

— Да, — честно ответил Алекс. — Я должен прояснить ситуацию с грантом. Положить конец... всему этому.

Еще одна пауза, чуть дольше предыдущей.

— Я понимаю, — наконец сказал Джейсон, в его голосе была физически ощутимая забота, от которой у Алекса сжалось сердце. — Только... будь осторожен, хорошо? У него явно не все дома.

Александр открыл дверь и встретился глазами с Джейсоном. В них было столько понимания, окрашенного неозвученной тревогой.

— Я знаю, — мягко сказал Алекс, касаясь щеки Джейсона. — Поэтому я и иду, чтобы остановить это прежде, чем все зайдет слишком далеко.

Джейсон кивнул и отступил, позволяя Александру пройти.

— Ты вернешься? — спросил он, когда Алекс уже надевал пальто.

— Да, — сказал Александр, стараясь вложить в это короткое слово уверенность, которая покинула его ещё в ванной. — Конечно, вернусь.

***

Черный внедорожник ждал в 18:30 на том же месте где Грин его вчера высадил.

Только сейчас, Александр понял, что Грин не спрашивал адреса, просто поставил перед фактом.

— Как он узнал, где я буду? Он следил за мной? — Александр собирался выяснить это прямо сейчас. Водитель в форменной одежде молча открыл ему дверь, и, поколебавшись лишь секунду, Алекс сел в машину. Вопреки ожиданиям, Харрисона внутри не оказалось.

Поездка была короткой. Вместо ресторана «Империал» машина остановилась у одного из самых высоких и новых зданий в центре города — стеклянного небоскреба, верхние этажи которого таяли в вечернем небе.

— Это не «Империал», — заметил Алекс, когда водитель открыл перед ним дверь.

— Планы изменились, сэр, — невозмутимо ответил тот. — Мистер Грин ожидает вас в своем пентхаусе. Вас проводят.

Ловушка становилась все очевиднее, но Алекс уже зашел слишком далеко, чтобы отступать. Если Грин думает, что сможет запугать его, манипулировать им, то он сильно ошибается. Александр Райнер достаточно долго жил с Хоффманом, чтобы научиться противостоять подобным людям.

В лобби его встретил консьерж, который проводил к отдельному лифту, требующему специальной ключ-карты. Поднимаясь на 50-й этаж, Алекс репетировал речь, которую собирался произнести. Четкий, язвительный монолог, после которого Харрисон Грин поймет, что его игры бесполезны.

Двери лифта бесшумно открылись прямо в пентхаус.

Первым, что поразило Александра, был вид на Бостон. Пространство было обрамлено огромными панорамными окнами, за которыми раскинулся ночной город с тысячами огней, словно отражение звездного неба. Пройдя вглубь, он заметил, что интерьер был выдержан в строгих линиях и монохромной цветовой гамме — черное, белое, реже встречались оттенки серого. Никаких лишних деталей, минимум мебели, но каждый предмет был произведением искусства.

Идеальный порядок царил повсюду. Ни единой книги или журнала, оставленных на столе, ни одной чашки или предмета одежды не на своем месте. Единственным ярким акцентом была стеклянная витрина с коллекцией виски — десятки бутылок различных форм и оттенков, от медово-золотого до глубокого янтарного.

Алекс отметил и другую деталь — полное отсутствие личных фотографий. Ни семейных портретов, ни снимков с друзьями или партнерами, никаких следов личной жизни вообще. Пространство выглядело не столько жилым, сколько функциональным, идеальная декорация для презентации самого человека.

— Пунктуальность — редкое качество в наши дни, — раздался голос Харрисона Грина из глубины комнаты.

Он стоял у барной стойки, отделявшей кухонную зону от гостиной, держа в руках два стакана с янтарной жидкостью. На нем были темные брюки и белая рубашка, верхние пуговицы которой были расстегнуты. Волосы, вероятно, идеально уложенные утром, сейчас выглядели слегка растрепанными, что странным образом делало его еще привлекательнее.

— Я пришел не пить с вами, мистер Грин, — холодно произнес Александр, замерев на месте. — Я пришел, чтобы прояснить ситуацию.

— Разумеется, — Харрисон кивнул с легкой улыбкой, в которой не было ни капли раскаяния. — Именно для этого я тебя и пригласил. Но разговор можно вести и в более комфортной обстановке.

Он поставил один стакан на стойку, ровно между ними, и сделал глоток из второго, не сводя глаз с Алекса.

— Односолодовый, восемнадцатилетней выдержки. Слишком хорош, чтобы пить его в одиночестве.

Это была не просьба и не приказ — просто констатация факта. И именно эта спокойная уверенность разозлила Александра больше, чем любое давление.

— Послушайте, — начал он, делая несколько шагов вперед, но сохраняя дистанцию, — Знать не знаю, какую игру вы ведете, но я в ней участвовать не собираюсь. Если вы действительно заинтересованы в научной ценности моих разработок, то можете говорить с ректором. Если же вас интересует что-то другое... — Он сделал выразительную паузу, — То боюсь, вы напрасно теряете время. Я не имею привычки смешивать профессиональные и личные отношения.

Харрисон выслушал этот монолог, не перебивая, с тем выражением вежливого внимания, которое почему-то действовало Александру на нервы сильнее, чем открытое противостояние.

— Закончил?

— Да, — коротко ответил Александр.

— Тогда позволь задать вопрос, — Харрисон отставил свой стакан и скрестил руки на груди. — Если ты так категорично против смешения личного и профессионального, то как объяснить твои отношения с юным мистером Паркером? Или с профессором Хоффманом?

Александр почувствовал, как краска приливает к лицу.

— Это совершенно другое дело!

— Разве?

— Я... мы... — Алекс запнулся, осознавая ловушку. — Мои отношения с Джейсоном начались задолго до того, как возник вопрос о гранте. А с Лиамом мы уже давно расстались.

— И, тем не менее, — Харрисон сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними, — Ты не видишь противоречия в том, что отказываешься от профессионального сотрудничества со мной, опасаясь личного подтекста, но при этом принимаешь предложения от бывшего любовника и нынешнего партнера?

Этот аргумент был настолько точным, настолько рациональным, что Алекс на мгновение потерял дар речи. Харрисон использовал эту паузу, чтобы сделать еще один шаг к нему.

— Я не требую от тебя ничего, кроме честности, профессор Райнер, — продолжил он уже мягче. — Выберешь Лиама из научных соображений — я приму это. Но не прикрывай свое решение моральным негодованием, когда сам не следуешь этим же принципам.

Александр почувствовал, как его тщательно выстроенная защита рушится. Он искренне ненавидел Харрисона Грина в этот момент — за его безупречную логику, за его спокойную уверенность, за его способность видеть его насквозь.

— Это манипуляция, — чуть выше допустимого возразил Александр, делая шаг назад.

— Это диалог, — возразил Харрисон, делая еще один шаг вперед. — Манипуляция предполагает обман или принуждение. Я лишь констатирую факты.

Они теперь стояли так близко, что Александр мог видеть отдельные волоски в его идеально подстриженной бороде, чувствовал едва уловимый запах его парфюма — что-то древесное, с нотками амбры и кожи.

— Вы изучали мое прошлое, — обвинил Алекс, понимая, что это звучит глупо.

— Как и ты мое, — парировал Харрисон с легкой улыбкой. — Не так ли, профессор? Иначе откуда бы ты знал о моем «хобби», или как ты там его назвал?

Александр почувствовал, как краснеет еще сильнее. Действительно, после того вечера на вечеринке он провел собственное расследование. Поиск в сети, разговоры с коллегами, даже осторожные расспросы общих знакомых. Он знал о Харрисоне Грине больше, чем хотел признать.

— Это естественная предосторожность, — попытался защититься он.

— Разумеется, — согласился Харрисон, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Так же, как естественно мое желание узнать больше о человеке, в котором я заинтересован.

Он протянул руку и взял забытый стакан виски, предлагая его Александру. На этот раз расстояние между ними было минимальным, и Алексу пришлось бы почти коснуться Грина, чтобы взять напиток.

— Ваше здоровье, профессор, — тихо произнес Харрисон, глядя ему прямо в глаза.

В этот момент что-то изменилось. Возможно, это было освещение: теплый свет ламп, отражающийся в янтарной жидкости и создающий вокруг них какой-то интимный кокон; возможно, это было напряжение, накопившееся за весь день и требующее выхода. А может, это был взгляд Харрисона — прямой, пронизывающий, уверенный, но с тенью чего-то, что Александр не мог точно определить. Потребности в нем? Желания? Вызова?

Алекс медленно поднял руку и взял стакан, его пальцы на мгновение соприкоснулись с пальцами Харрисона. От этого мимолетного контакта по его телу пробежала волна жара, неожиданная и интенсивная.

— Не думайте, что алкоголь изменит мою позицию, — сказал он, отступая на шаг и делая глоток. Виски был превосходным — сложный, многослойный вкус с оттенками дыма, меда и специй, идеально сбалансированный. Алекс невольно прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом.

Когда он снова посмотрел на Харрисона, тот наблюдал за ним с легкой, почти незаметной улыбкой.

— Даже не мечтаю об этом, — ответил Грин. — Насколько я понимаю, прошлый раз даже будучи пьяны, ты вполне сознательно принял свое решение.

Александр напрягся. Конечно, он говорил о той ночи в Чикаго, которую Алекс так старательно пытался забыть, и которая возвращалась к нему во снах, заставляя просыпаться с колотящимся сердцем и сбитым дыханием.

— Это был момент слабости, — резко сказал он. — И я не горжусь им.

— Слабости? — Харрисон слегка приподнял бровь. — Или искренности?

Он медленно обошел Алекса и направился к панорамному окну, как будто давая ему пространство и время подумать. Его фигура четко вырисовывалась на фоне ночного неба — прямая спина, широкие плечи, длинные ноги. В этом силуэте была такая естественная красота, такая молчаливая элегантность, что Александр почувствовал странную смесь зависти и восхищения.

— Что вы хотите от меня, мистер Грин? — спросил он, — Только честно, без этих игр.

Харрисон медленно обернулся, и его лицо в полутени казалось одновременно ясным и непроницаемым.

— Все, — просто ответил он.

Александра передернуло.

«Все» — что это значит? Его тело, его ум, его душу? Его подчинение, его свободу, его жизнь?

— Вы даже не знаете меня, — сказал он, сжимая стакан так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Знаю, — ответил Харрисон, снова двигаясь к нему с той грацией большого хищника, которую Алекс заметил еще на дне рождения. — Я знаю, что ты один из самых блестящих умов в своей области. Что не терпишь глупости и некомпетентности. Что ты устал от отношений, где вынужденно принимаешь чужие правила. А еще знаю, что руководить собственной жизнью у тебя получается весьма посредственно.

С каждым словом он делал шаг, сокращая расстояние между ними, пока не остановился так близко, что Александр мог чувствовать тепло его тела. Но Грин не касался его — давая понять, что Алекс сам должен сделать последний шаг.

— Откуда вы...? — начал Александр, но не закончил вопрос, потому что ответ был очевиден. Это не было результатом слежки или расследования — это было простым пониманием, словно он читал его как книгу. Он видел это во взгляде Грина.

— Это не сложно, просто я знаю, каково это, — тихо сказал Харрисон, угадывая ход мысли Алекса. Его голос стал ниже, почти шепот. — Всегда быть тем, кого все оценивают, от кого все чего-то ждут. Ждут, берут, но ничего не дают взамен. Ничего того, что действительно бы хотелось.

Слова проникали под кожу Александра, задевали что-то глубокое, болезненное, что он скрывал даже от самого себя. Да, именно так он и чувствовал себя — с Лиамом, с Джейсоном, с коллегами. Даже в постели он всегда был ведущим, контролирующим, задающим темп. Это было не только его предпочтение — это было ожидание, роль, которую, как все думали, он должен играть.

— Вы ничего не знаете о моих желаниях, — сказал он, но его голос дрогнул, выдавая неуверенность.

Харрисон не ответил. Вместо этого он медленно поднял руку и коснулся лица Александра — легкое, почти невесомое прикосновение к скуле, к линии подбородка. Это был не столько чувственный, сколько исследующий жест, как будто Грин запоминал каждую черту его лица.

Алекс мог бы отступить. Должен был отступить. Но вместо этого он застыл, почти не дыша, пойманный в ловушку этого прикосновения и взгляда серых глаз.

— Иногда, — мягко сказал Харрисон, — самые сильные больше всего нуждаются в возможности отпустить контроль. Не навсегда. Не полностью. Просто... на время.

Его пальцы скользнули по шее Александра, легко, почти неощутимо, но этого было достаточно, чтобы вызвать дрожь по всему телу.

— Но вы не из тех, кто отпускает контроль, не так ли? — продолжал Алекс, пытаясь вернуть равновесие, восстановить словесное преимущество.

Губы Харрисона тронула легкая улыбка.

— Я его не отпускаю, — сказал он просто. — Я создаю его. А вы хотите свободы, но контроль это бремя для вас. К тому же никто в вашем окружении не даст вам возможности просто жить.

Слова Харрисона были как удар под дых. В них было то, что Александр никогда не признавал даже себе. Он всю жизнь, не осознавая этого, искал человека, достаточно сильного, чтобы признать его независимость. Перенять контроль, взять ответственность за его жизнь, не ломая при этом.

— Что, если я хочу не этого? — спросил Алекс, но даже для него самого эти слова прозвучали неубедительно. Его дыхание стало неровным, пульс ускорился, и он знал, что Харрисон свободно считывает его.

— Тогда скажи об этом, — ответил Грин, его голос был тихим, но каждое слово звучало отчетливо в тишине пентхауса, — И я отступлю. Прямо сейчас. Без вопросов и без последствий.

Александр знал, что должен сказать. Должен положить конец этому опасному танцу, должен вернуться к Джейсону, к своей привычной жизни. Но слова не шли с языка. Вместо этого он смотрел в глаза Харрисона и видел в них отражение своего собственного желания.

— Я не могу... — начал он, но не закончил фразу.

Харрисон ждал, не давя, не требуя, просто существуя в этом моменте рядом с ним. И что-то в этом молчаливом ожидании, в этой сдержанной силе, сломало Александра.

Он сделал шаг вперед и, почти яростно, отчаянно, поцеловал Харрисона Грина.

Это был не тот пьяный поцелуй из-за обиды на весь мир. Не заявляющий права, что был вчера. Это было сознательное решение, акт подчинения. Александр вложил в этот поцелуй всю свою растерянность, весь свой гнев, всю свою скрытую жажду быть понятым.

И Харрисон ответил, но не с той страстной неистовостью, которой Алекс ожидал, а с контролируемой интенсивностью, которая была одновременно нежной и властной. Его руки поднялись к лицу Александра, удерживая, не позволяя отстраниться, но и не навязывая темп.

Алекс почувствовал, как его собственные руки опускаются на талию Харрисона, скользят под рубашку, ощущая горячую кожу и твердые мышцы. Это было привычное движение — так он всегда начинал со своими партнерами, устанавливая контроль, направляя близость.

Но Харрисон мягко перехватил его запястья, не отрываясь от поцелуя. Его пальцы сомкнулись вокруг рук Алекса с силой, которая не причиняла боли, но не оставляла сомнений в его намерениях. Медленно, но решительно он отвел руки Александра за спину.

Это простое действие послало волну шока через все тело Алекса. Никто и никогда не останавливал его так, не перенаправлял его инициативу. Он всегда был тем, кто задавал темп, кто вел, кто решал.

Но сейчас, когда его руки удерживали, ограничивая движения, Александр почувствовал нечто неожиданное — не гнев, не возмущение, а острое, почти болезненное возбуждение. Словно что-то глубоко внутри него откликнулось на этот молчаливый вызов, на это безмолвное утверждение власти.

— Что ты...? — начал он, отрываясь от поцелуя, но Харрисон не дал ему закончить.

— Тихо, — в этом единственном слове была такая непоколебимая власть, что Александр действительно замолчал.

Харрисон продолжал удерживать его запястья одной рукой, в то время как другая поднялась к его лицу, большой палец мягко прошелся по нижней губе Алекса, вызывая новую волну дрожи.

— Ты привык контролировать, — сказал Грин, его голос был низким, почти гипнотическим. — Привык вести. Привык быть тем, кто дает. И ты хорош в этом, я не сомневаюсь.

Его пальцы скользнули по шее Александра, по кромке воротника, не спеша расстегивая пуговицы его рубашки.

— Но с этого дня, — продолжал он, его глаза не отрывались от лица Алекса, — Это моя ответственность.

Александр хотел возразить, хотел сказать, что не привык уступать, что не может позволить кому-то другому вести. Но слова застряли в горле, когда рука Харрисона скользнула под расстегнутую рубашку, прикасаясь к его коже с обжигающей интимностью.

— Твое тело уже согласилось, — шептал Грин, глядя на него с той жаждой, которая заставляла Алекса чувствовать себя абсолютно обнаженным, оставаясь одетым. — Остался только твой разум.

Это было правдой. Его тело реагировало на прикосновения Харрисона с постыдной готовностью, с жаждой, которую он не мог контролировать. Но его разум все еще сопротивлялся, цеплялся за привычную роль, за привычные паттерны.

— Я не могу, — сказал он, но его голос дрогнул, выдавая неуверенность. — Нет.

Харрисон улыбнулся — теплой, понимающей улыбкой, которая странным образом успокоила Александра.

— Можешь, — сказал он, не отпуская запястья Алекса и мягко направляя его к дивану.

Александр мог бы сопротивляться. Мог бы уйти. Но вместо этого он позволил себя вести, с каждым шагом отпуская частичку контроля, частичку своей привычной защиты.

Когда они достигли дивана, Харрисон остановился и посмотрел на него с тем особым вниманием, которое заставляло Алекса чувствовать себя единственным человеком в мире.

Во взгляде Грина появилась необычная серьезность, которую Александр воспринял как последнюю возможность отказаться. Харрисон действительно задумался, не спросить ли об этом, но быстро отказался от этой идеи. Он бы не позволил Александру уйти, откажи тот. Так для чего обнадеживать мужчину ложной возможностью выбора.

Дэвид довольно болтлив, когда напьется, и рассказал о друге то, что должен был хранить в тайне. Хоффман авторитарно заявлял права на Александра, никогда не считался с его мнением. Да он по своему «заботился», но лишал Алекса главного — выбора, лишал его возможности быть мужчиной, лишал его чувства необходимости. У Грина не было права на ошибку, но, кажется, промолчав он сделал правильный выбор.

Александр знал, что должен уйти. Знал, что пересекает черту, за которой нет возврата. Но вместо того, чтобы отступить, он сделал шаг вперед и произнес одно слово, которое изменило все:

— Могу.

Харрисон одобрительно кивнул с тем глубоким пониманием во взгляде, которое Алекс никогда не встречал в других. Его руки поднялись к лицу Александра, касаясь его с почти благоговейной нежностью, прежде чем снова поцеловать.

Он целовал с такой жаждой, которую Харрисон больше не пытался скрывать. Его руки скользнули по плечам Алекса, мягко снимая расстегнутую рубашку, обнажая кожу для вечернего воздуха и своих прикосновений.

Александр привыкший раздевать своих партнеров первым, инстинктивно потянулся к одежде Харрисона, но тот снова остановил его, сжимая его запястья.

—Позже.

Что-то в этом «позже», в этом контроле над временем и последовательностью событий отозвалось в Александре новой волной возбуждения. Он всегда торопился в сексе, всегда спешил доставить удовольствие с той же эффективностью, с какой решал научные задачи. Но сейчас, когда темп задавал другой, когда каждый момент растягивался и наполнялся новыми ощущениями, он чувствовал себя заново открывающим собственное тело.

Харрисон мягко подтолкнул его на диван, и Алекс почувствовал, как мягкая кожа принимает его вес. Грин остался стоять, глядя на него сверху вниз, и в этой позиции было что-то настолько откровенно доминирующее, что Алекс почувствовал, как краснеет.

— Ты прекрасен, — сказал Харрисон, и в его голосе не было той пустой лести, к которой Александр привык. Это было простое утверждение, от человека, точно знающего, что он хочет. — Но ты и так это знаешь, не так ли? Как часто ты использовал это как оружие?

Мужчина медленно опустился на колени перед Алексом, и этот жест, такой неожиданный, такой контрастирующий с его властной аурой, заставил Александра затаить дыхание. Харрисон, не отрывая взгляда от его лица, расстегнул его ремень, затем пуговицу брюк, и молнию. Каждое движение было преднамеренным, неторопливым, словно он выполнял важный ритуал.

— Подними бедра, — и Алекс без вопросов подчинился, позволяя Харрисону снять с него брюки вместе с нижним бельем.

Теперь он был полностью обнажен, в то время как Грин оставался одет. Это неравенство было унизительным, но в то же время невероятно возбуждающим. Алекс никогда не чувствовал себя таким уязвимым и одновременно таким желанным.

Руки Харрисона скользнули по его бедрам, поднимаясь выше, исследуя его тело с тем же вниманием к деталям, с каким он, вероятно, изучал законопроекты или финансовый отчет. Это не было грубым прикосновением, но в нем не было и робости или нерешительности. Грин касался его так, словно имел на это полное право, словно тело Алекса принадлежало ему.

— Думаешь, что обладал властью, трахая тех, кто контролировал твою жизнь? — вновь заговорил Харрисон, когда его пальцы нашли особенно чувствительное место на внутренней стороне бедра Александра, от прикосновения к которому мужчина вздрогнул. — Это не так. Они брали от тебя всё, что хотели, даря иллюзию, что ты хоть чем-то можешь управлять

Его руки поднялись выше, обходя стороной эрекцию Алекса, вызывая у того стон разочарования.

— Со мной такого не будет, — продолжал Харрисон, его голос хрипел от возбуждения. — Я не жду твоих действий.— Его глаза встретились с глазами Александра, и в них было столько интенсивности, столько откровенной страсти, что Алекс почувствовал, как его сердце пропускает удар. — Я приказываю, ты подчиняется. Добровольно. Это твой выбор. Ты же знаешь, что это я нужен тебе, чтобы ты получил удовольствие. Только я знаю, чего ты действительно хочешь.

Александр вздрогнул. За всей его показной самоуверенностью, за всеми его попытками контролировать свою жизнь, было отчаянное желание быть увиденным, быть понятым, быть принятым без условностей, просто желанным и любимым.

Харрисон видел его страх, его уязвимость. Необходимость быть сильнее, чем он есть, что было слишком тяжелым бременем для Александра.

— Я не уверен, — прошептал Алекс, и в этом признании было больше искренности, чем во всем, что он говорил до этого.

Харрисон улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, которая преображала его лицо, делая его моложе, ближе, человечнее. Внешне Грин как и всегда был полное воплощение уверенности и контроля, но внутри него нарастало странное беспокойство.

Он получил согласие Александра. Он был здесь, перед ним — беззащитный, податливый, готовый отдать ему все, что Харрисон попросит. Всё шло по плану. И всё же... то пьянящее ощущение абсолютной власти, которое он испытал в лифте, сейчас ускользало сквозь пальцы, как вода.

Он не ответил, слова сейчас не имели значения. Его руки коснулись члена Алекса, и тот не смог сдержать громкий стон. Прикосновение было уверенным, собственническим, и Александр обнаружил себя подающимся навстречу руке, жаждущим большего.

«Не то», — прошептал внутренний голос, настойчиво разрушая момент. Харрисон попытался игнорировать его, сосредоточиться на ощущениях, на реакциях Алекса, на власти, которая должна была наполнять его вены, как наркотик.

Харрисон не торопился. Он ласкал тело Алекса с методической тщательностью, находя каждую чувствительную точку, каждую зону, прикосновения к которой вызывало сладостный стон. И все это время он не отрывал взгляда от лица Александра, наблюдая за каждой эмоцией, каждой реакцией, словно читая книгу, которую долго искал.

Однако глубоко внутри, с раздражающей регулярностью, звучало: «Не то!»

То, что он видел в глазах Алекса, было не слепым подчинением, не страхом, не безвольной капитуляцией. Это был неподдельный интерес, жажда эмоций, активное участие в процессе. Алекс отдавался сознательно, по собственной воле, с пониманием происходящего.

Харрисон пытался убедить себя, что это именно то, чего он хотел. Ведь он был королём ситуации, держал в руках все нити, управлял этим упрямым мужчиной. Но зерно сомнения уже проросло. Ему нужно было что-то другое — то опьяняющее чувство захвата контроля над тем, кто не в силах устоять, тот момент, когда сила превращается в подчинение.

Видя заинтересованность в глазах Алекса, неподдельную похоть, он не мог просто отпустить ситуацию. Отступить сейчас значило признать поражение, признать, что он не может получить то, что ищет. А Харрисон Грин не привык проигрывать.

Харрисон молчал, но в его взгляде был расчёт, смешанный с необходимостью доказать свою власть, ошибочно принятый Алексом за страсть и искреннее желание обладать.

Взгляд Грина вызывал у мужчины импульс скрыться, спрятаться, восстановить свою обычную маску отстраненного профессионализма. Но было уже поздно — он был в полной власти Грина.

Рука Грина скользнула к паху, вновь обхватив его эрекцию с точно выверенным давлением, и Алекс не смог сдержать нового стона. Закрыв глаза, он откинул голову, выгибаясь навстречу охватившему блаженству.

В этот момент Харрисон испытал раздражающую досаду. Закрытые глаза Александра лишали его возможности видеть его реакцию, лишали той глубокой связи, которую он искал. Досада переросла в острое раздражение — Александр ускользал от него, даже находясь в его руках.

«Я должен сделать всё, чтобы получить желаемое», — пронеслось в голове Харрисона. Не просто физическое обладание, не просто согласие, не просто удовольствие.

Ему нужно было то первобытное чувство, которое он испытал в лифте.

— Посмотри на меня, — приказал Харрисон, и Александр поднял глаза.

В этом взгляде было столько открытости, столько доверия, что Харрисон почувствовал новую волну раздражения. Алекс доверялся ему слишком легко, слишком охотно. Где было то сладкое сопротивление, что он испытывал во вчерашнем поцелуе, которое делало победу такой пьянящей?

Харрисон понимал, что должен перестроить свою стратегию. Если он хочет вновь испытать то чувство, ему нужно найти способ заставить Александра нуждаться в нем. Нужно найти его границы и намеренно их нарушить. Нужно создать тот баланс отчаянного желания и кайфа, который был в ту ночь.

Его рука замедлилась, почти остановилась, и он увидел нетерпение в глазах Алекса, затуманенных желанием. Харрисон улыбнулся — не той искренней улыбкой, что была раньше, а более хищно и угрожающе.

Он найдет способ получить то, что ищет. И Александр Райнер, со всей его уверенностью, и жаждой контроля, даже не заметит, как перейдет ту черту, за которой уже не сможет сказать «нет».

Внутри Харрисона зарождался новый план — более тонкий, более опасный, более изощрённый. План, который приведет его к тому опьяняющему ощущению власти, которое он так жаждал снова испытать.

Александр непрерывно следил за взглядом Харрисона, тот, казалось, смотрел на него так, словно происходящее между ними было не просто физической близостью, а чем-то значительно большим — обменом энергиями, слиянием сущностей.

Но за этим внешним фасадом клокотало раздражение. Каждое действие Грина было выверено, рассчитано с точностью швейцарского хронометра. Александр был в его власти, дрожал от его прикосновений, а в глазах плескалось неистовое желание — и всё же, это было не то.

Грин чувствовал, что Алекса впечатляют сами эмоции, процесс подчинения. Будь на его месте кто-то другой со схожим подходом, и доминантным стилем — эффект был бы тот же. Это осознание вызывало в Харрисоне глухую, иррациональную ярость. Он не хотел быть взаимозаменяемым, не хотел быть просто катализатором для чужого удовольствия.

— Я хочу тебя всего, — сказал Харрисон, его рука продолжала двигаться в медленном, дразнящем ритме. — Но сегодня я возьму только то, что ты готов дать.

Для Александра в этих словах был вызов, обещание и странная форма заботы, которую он никогда раньше не встречал. Харрисон давал ему пространство выбора даже в момент близости, даже когда все его действия были направлены на установление контроля.

Алекс подался вперед, его руки поднялись к воротнику рубашки Харрисона, но не чтобы раздеть его, а чтобы притянуть ближе, увлекая в поцелуй, который был одновременно капитуляцией и подтверждением своих желаний.

Взбешенный этим чувством Харрисон разорвал поцелуй, его губы скользнули по груди и животу Алекса, опускаясь все ниже, пока не достигли члена. Александр замер, не смея дышать, когда Харрисон посмотрел на него снизу вверх, в этом взгляде была смесь власти и подчинения, которая казалась невозможной, но была для него абсолютно реальной.

А затем... Грин лизнул головку, обхватив ее губами, и Алекс потерял способность мыслить связно. Все, что существовало в этот момент — влажное тепло, идеальное давление и глаза Харрисона, не отрывающиеся от его лица, наблюдающие, впитывающие каждую реакцию.

Александр никогда не был пассивным получателем удовольствия. Даже в моменты, когда партнеры доставляли ему наслаждение, он оставался режиссером, указывая, направляя, контролируя. Но сейчас, под взглядом Харрисона, под его ласками, он обнаружил освобождение в отказе от контроля.

Его руки автоматически поднялись, пальцы запутались в волосах Грина, пытаясь направить, ускорить ритм. Но Харрисон перехватил его запястья, удерживая их одной рукой на животе мужчины. И вместо привычного раздражения Алекс почувствовал новую волну возбуждения, такую интенсивную, что на секунду у него потемнело в глазах.

Харрисон продолжал свои действия в том же медленном, дразнящем ритме, не позволяя Алексу ни ускорить процесс, ни взять контроль. И в этой сладкой пытке, в этом вынужденном подчинении Александр нашел то, что искал всю жизнь — возможность не бороться за власть, возможность просто чувствовать, без необходимости доказывать свою мужественность.

Александр настолько потерялся в интенсивности испытываемых чувств, что не заметил приближения оргазма. Крик сорвался с губ прежде, чем он успел осознать происходящее. Тело содрогалось в неконтролируемых спазмах, мысли рассыпались в белый шум, и в этот момент Александр был абсолютно, пугающе беззащитен.

И Харрисон принял все — не отстраняясь, не отводя глаз, принимая его полностью, без остатка, продлевая момент наслаждения.

Когда последние волны удовольствия отступили, Алекс обнаружил себя дрожащим, оопустошенным не только физически, но и эмоционально. Харрисон поднялся, его движения были плавными, несмотря на очевидное возбуждение, и сел рядом с Александром, не касаясь его, давая пространство для осознания произошедшего.

Только вот то, что для Алекса стало проявлением заботы, для Харрисона было моментом разочарования. Это было не то, и хотя мужчина перед ним был тот, что в лифте, эмоции были совершенно не те, что он ждал. Алекс пришел к нему сам, сам согласился на близость, отдавая власть, но почему это не доставляло ему того морального удовлетворения, что было в прошлый раз?

— Что с тобой? — спросил Алекс, заметив, что Харрисон не сделал никаких попыток удовлетворить собственное возбуждение, которое все еще было очевидно.

Грин посмотрел на него с той проницательностью, которая уже не удивляла, но все еще заставляла чувствовать себя обнаженным даже больше, чем физическая нагота.

— Это был твой вечер, — ответил он просто. — Мой — впереди.

В этих словах было столько властной уверенности, контроля собственных желаний, что Алекс почувствовал новую волну жара, несмотря на только что пережитый оргазм.

— Но ты хочешь... — начал он, протягивая руку к ремню Харрисона.

— Да, — Грин решительно перехватил его запястье, без намека на грубость. — Конечно, хочу. Но я умею ждать.

«Это не то!» — верещал внутренний голос на повторе, выводя Харрисона из себя.

Как он мог ошибиться? Почему тот, кого он так хотел, в этот момент стал не вкуснее тофу?

«Я решу это потом», — пообещал сам себе Грин, желая как можно быстрее выпроводить еще час назад желанного гостя.

— Тебе пора, — он говорил с мягкостью в голосе, но приказ читался недвусмысленно.

Александр замер, явно удивленный этим резким поворотом. Еще минуту назад между ними была такая интимность, такая глубокая связь — и вдруг эта холодная отстраненность.

— Что-то не так? — спросил он, начиная одеваться, чувствуя странную пустоту там, где только что полыхал жар.

Харрисон наблюдал за ним, его лицо снова стало непроницаемой маской вежливого интереса, которую Алекс видел вчера на заседание кафедры.

— Все так, как должно быть, — ответил он. — Просто нам обоим нужно время подумать.

Александр закончил одеваться, чувствуя, как неуверенность заползает под кожу. Что произошло? Где он ошибся? Как всего за несколько минут атмосфера между ними могла так измениться?

— Харрисон... — начал он, но не знал, как продолжить. Что он мог сказать? «Почему ты отталкиваешь меня после того, как я полностью открылся тебе?», «Что я сделал не так?», «Не выгоняй меня?»

— Я позвоню, — сказал Харрисон, его голос был ровным, профессионально дружелюбным. — Нам есть о чем поговорить, но не сегодня.

Он проводил Александра до двери, его рука легла на плечо мужчины в жесте, который должен был быть успокаивающим, но вместо этого ощущался как прощание.

— Спокойной ночи, Александр, — Харрисон нажал кнопку лифта.

И дверь закрылась, оставляя Алекса одного в замкнутом пространстве, с ощущением, что он только что потерял что-то важное, даже не поняв, что именно.

***

Оставшись один, Харрисон налил себе виски и подошел к окну, глядя на ночной город. Раздражение, разочарование, неудовлетворенность — все эти эмоции плескались в нем, создавая гремучую смесь.

Он сделал глоток, позволяя жару алкоголя разлиться по горлу, прежде чем вернуться к анализу ситуации. Что пошло не так? Почему доминирование над Александром, и его очевидное подчинение не принесли того пьянящего удовлетворения, которое он испытал?

Харрисон прокручивал вечер в голове, пытаясь найти ключевой момент, где все изменилось. И постепенно понимание начало формироваться.

В лифте Александр сопротивлялся — не физически, морально. Он боролся с собой, с собственными желаниями, с чувством, что не должен хотеть этого. И именно этот момент, момент, когда отчаяние превратилось в желание, в мольбу разрешить быть с ним, дал Харрисону то ощущение власти, которое он искал.

Сегодня же Александр пришел к нему добровольно, готовый, и любопытный. Он отдал свою власть Харрисону, без той внутренней борьбы, которая делала его нуждаемость такой сладкой.

«Мне нужно его сопротивление», — понял Харрисон. — «Нужна его борьба. Нужно видеть, как он ломается».

Но как добиться этого теперь, когда Александр уже принял свои желания? Как вернуть тот баланс «на грани», который давал то острое удовольствие?

Харрисон сделал еще один глоток виски, чувствуя, как в его сознании формируется новый план. План, который потребует терпения, точного расчета и определенной жестокости.

Он должен заставить Александра нуждаться в нем — не просто хотеть его, а нуждаться как в воздухе. А затем отказать ему, создать ту борьбу, то сопротивление, которое сделает конечную капитуляцию такой сладкой.

И ключом к этому была не физическая близость — нет, это было слишком просто, слишком предсказуемо. Ключом была эмоциональная зависимость, создание ситуации, где Александр будет не просто хотеть его тела, а жаждать его одобрения, его внимания, его признания.

Харрисон улыбнулся, глядя на свое отражение в стекле. Он знал, что делать дальше. И Александр Райнер, при всем своем интеллекте, при всей своей проницательности, даже не поймет, что происходит, пока не станет слишком поздно.

Он утром позвонит, извинится за резкость, начнет строить тот эмоциональный мост, который затем разрушит, чтобы увидеть, как Александр отчаянно пытается восстановить его. И в тот момент, когда Алекс будет готов сделать всё, абсолютно всё, чтобы вернуть его расположение — именно тогда Харрисон получит то, что искал с самого начала.

Абсолютную, безоговорочную власть.