Глава 7.

Александр позволил себя увести, ощущая странное оцепенение. Часть его сознания отмечала абсурдность ситуации — Харрисон Грин, человек, которого он едва знал, перед которым унизился самым постыдным образом, теперь выступал в роли его защитника. Но другая часть чувствовала странное облегчение, словно чья-то сильная рука вырвала его из мышеловки Лиама.

Харрисон подвел его к уже знакомому Алексу внедорожнику с тонированными стеклами, который ждал у края парковки. Водитель бесшумно выскользнул и открыл заднюю дверь.

Только оказавшись в тихом, сухом пространстве автомобиля, Александр смог полностью осознать, что происходит.

— Мистер Грин... — начал он.

— Харрисон, — спокойно поправил его Грин, в этой спокойной интонации Александр уловил ставшую уже привычной сталь, которая не допускала возражений.

— Хорошо, — выдавил Александр, краснея.

— Вы промокли, Александр, — во взгляде Харрисона смешивались забота и что-то темное, властное, от чего у Алекса перехватывало дыхание. — И дрожите.

Только теперь Райнер осознал, что действительно дрожит. Только не мог до конца определить, от холода или адреналина, который пульсировал в его венах после сцены с Лиамом. Страх, что завтра все будут обсуждать их связь, начал обволакивать, и руки затряслись еще сильнее. Чтобы скрыть постыдную реакцию, Александр сжал ладони между коленями.

Харрисон нажал кнопку, и из невидимого динамика раздался голос водителя: — Куда направляемся, сэр?

Грин вопросительно посмотрел на Александра.

— Я... домой, пожалуйста, — неуверенно сказал Алекс, но назвал адрес Джейсона.

Харрисон внешне остался невозмутим, но внутри него вспыхнула яростная волна ревности. Мужчина чуть подался назад, его губы на мгновение напряглись, став почти прямой линией, прежде чем вернуться к обманчиво спокойному состоянию. Упоминание адреса чужого дома, дома, где Александр принадлежит кому-то другому, отозвалось в нем первобытной яростью, которую он едва смог сдержать.

«Он мой», – пульсировала мысль в голове Харрисона. – «Уже мой, даже если ещё не понимает этого».

— Теперь, когда мы решили этот вопрос, — произнес Харрисон, маскируя внутреннюю бурю под видом расслабленности, — Объяснитесь, почему этот... профессор Хоффман считает возможным обращаться с вами подобным образом?

Александр опустил взгляд, чувствуя себя студентом, что не сдал вовремя реферат. От этого жеста, полного покорности, Харрисона обожгло новой волной желания. Ему хотелось схватить Александра, опрокинуть на кожаное сиденье и показать, кому он должен принадлежать, а лучше, что бы это был аквариум, с прямой трансляцией, чтобы каждый знал, что это его человек. Как кто-то мог претендовать на него, если Грин еще сам не вкусил этой сладости?

— Он мой бывший... коллега, — Александр запнулся, не зная, сколько должен или хочет рассказать.

— Я в курсе, кто он, — чуть повысил голос Харрисон, наблюдая, как Александр инстинктивно выпрямляется, а усилившаяся дрожь выдаёт его волнение. — Я спросил, почему вы допускаете такое поведение.

Грин молчал, ожидая ответа, но чем дольше Александр хранил молчание, тем сильнее разгорался огонь внутри. Харрисона бесило, что Алекс защищает Хоффмана даже сейчас. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, оставляя посиневшие следы.

«Хоффман прикоснулся к нему», — эта мысль терзала сознание Харрисона как раскаленное железо. — «Заявлял права на того, кто теперь принадлежит мне».

Харрисон никогда не испытывал такой иррациональной ревности. Он привык получать желаемое легко, привык контролировать свои эмоции, но сейчас испытывал что-то сродни ломке наркомана. Он ощущал почти физическую потребность наброситься на Алекса, почувствовать мягкость тех губ, которые Александр нервно прикусывал. Ощутить на себе его вес, его тепло, его полную, безоговорочную покорность.

Харрисон хотел повторить тот момент из лифта. Он жаждал власти над этим умным, гордым человеком, безоговорочной власти, чтобы Александр забыл бы всех, кто был до него. Глубоко вдохнув, Грин усмирил бурю внутри себя. Его сила была не в импульсивности, а в стратегии. Он получит Александра — всего, без остатка. Но для этого требовалось терпение.

— Никто не имеет права так с вами обращаться, — произнес он, наконец, его голос стал ниже, интимнее. В нём смешивались забота и властность — комбинация, на которую, он знал, Александр не мог не отреагировать. — Или мне обеспечить вам охрану? Тогда никто не посмеет касаться вас.

Александр поднял глаза, и Харрисон увидел в них то, что искал — смесь сопротивления и неизбежного притяжения. Борьбу, которую Александр вел с собой и которую, Харрисон был уверен, он проиграет.

— Мы едва знакомы, — слабо возразил Алекс.

— И что? — Харрисон позволил себе едва заметную улыбку.

Вопрос, заданный с таким вызовом, и невероятной уверенностью, заставили Александра напрячься. Он чувствовал странную напряжение в воздухе между ними, как будто каждый вдох становился труднее предыдущего. Харрисон Грин излучал внутреннюю силу, которая действовала на Алекса как магнит и одновременно пугала до глубины души. Он пытался скрыть этот страх за маской академического хладнокровия, но чувствовал, что Харрисон видит сквозь нее.

— Зачем вам это? — спросил Алекс, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — У вас хобби такое? Играть людьми?

Харрисон не спешил отвечать. Его рука медленно поднялась и, прежде чем Александр успел отреагировать, большой палец Грина легко коснулся его нижней губы, которую тот нервно прикусывал. От этого прикосновения по телу Алекса прошла дрожь, что не скрылось от Харисона.

— А что если и так, — наконец ответил Харрисон, а в его глазах танцевали опасные огоньки.

Он не убирал руку, что-то в глубине сознания Александра кричало об опасности, о необходимости отстраниться, но тело отказывалось повиноваться. Он чувствовал, как его сопротивление ослабевает под этим прикосновением, под этим взглядом.

— Что вы хотите от меня? — спросил Алекс, его голос был тише, чем он намеревался.

Харрисон чуть наклонился вперед. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров, и Александр мог почувствовать тепло его дыхания на своей коже.

— Всё, — просто ответил Харрисон, и в этом коротком слове было столько собственнических интонаций, столько необратимой решимости, что Алекс почувствовал, как его сердце пропускает удар.

В глазах Грина плескалась тёмная ярость, но подсознание Александра подсказывало, что мужчина злится не на него, а из-за отношения к нему. Он чувствовал кожей ревность этого мужчины, как и желание защитить, обладать, подчинить. И как бы Александр не пытался абстрагироваться, он тонул во взгляде Грина.

— То, что произошло в лифте, — продолжил Харрисон, переходя на шепот, — Было только начало. Я собирался тебя отпустить, но судьба решила иначе.

Переход на «ты» произошел так естественно, так неизбежно, что Александр даже не заметил его сразу, а когда осознал, то почувствовал, как последние барьеры формальности рушатся между ними.

— Я... у меня есть... — начал Алекс, пытаясь напомнить о Джейсоне, о своей жизни, о своих обязательствах.

— Я знаю, — перебил его Харрисон, не отстраняясь. — И меня это бесит, Александр. Бесит мысль, что кто-то другой касается тебя, видит тебя таким. Что ты возвращаешься к нему, когда твоё место...

Он не закончил фразу, но его глаза договорили за него: «твоё место у моих ног».

Александр должен был возмутиться. Должен был напомнить Грину о границах, о том, что они едва знакомы, о том, что тот не имеет никакого права на подобные заявления. Но вместо этого он чувствовал, как его тело отзывается на эти слова, на эту властную ревность, которая должна была оттолкнуть, но почему-то притягивала.

— Мы едва знакомы, ты не можешь так говорить, — слабо возразил Алекс.

— Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, — ответил Харрисон. Его рука скользнула от губ Александра к его подбородку, затем к шее, где пульс бился так сильно, что Грин наслаждался нервной пульсацией, надавив на вену.

Александр чувствовал, как его сопротивление тает под этим проницательным взглядом, под этими руками.

— Я мог бы взять тебя прямо сейчас, — продолжал Харрисон, его голос был низким, почти гипнотическим. — Здесь, в этой машине. И ты бы позволил мне это.

Это было утверждение, не вопрос. И самым пугающим было то, что Александр понимал — это правда. Харрисон мог всё. Абсолютно всё. И сколько он сможет держать оборону, Александр не знал.

— Но я не сделаю этого, — неожиданно сказал Харрисон, отстраняясь, возвращая Александру пространство для дыхания. — Не сегодня. Потому что когда ты придешь ко мне, ты сделаешь это по своему желанию. Это будет только твой выбор, и ты не сможешь, как обычно свалить на кого-то ответственность.

— Что за вздор! Я никогда... — фраза Алекса была заглушена, Грин закрыл его рот большим пальцем, больно сжав подбородок.

— Спорить со мной запрещено, если я что-то произнес вслух, значит для тебя это прописная истина. И я, кажется, уже сказал, что выучил тебя, так что истерики свои оставь для других.

В этих словах была абсолютная уверенность, спокойное знание, что всё произойдет именно так, как он сказал. И Александр, к своему ужасу и восторгу, чувствовал, что не может возразить. Не может и не хочет.

Остаток пути они провели в молчании, каждый погруженный в свои мысли. Но даже в этой тишине, в пространстве между ними пульсировало напряжение, которое не могло найти выхода.

«Не сегодня», — пульсировала едкая мысль в голове Александра.

Когда автомобиль остановился перед домом Джейсона, Александр почувствовал странное сожаление, смешанное с облегчением. Сожаление, что эта поездка, это напряжение, электризующее пространство между ним и Харрисоном заканчивается. И облегчение, что вырвется из магнетического поля этого человека. Покинув автомобиль, он сможет прийти в себя, восстановить свои разрушенные барьеры.

Харрисон не торопился отпускать его. Когда Алекс потянулся к ручке двери, рука Грина легла на его запястье, не сжимая, но удерживая с той же уверенной силой, которая была в каждом его жесте.

— Подожди, — сказал он тихо.

Александр замер, не поворачиваясь. Он боялся посмотреть на Харрисона, боялся того, что может увидеть в его глазах, и ещё больше боялся своей реакции на это.

— Я хочу, чтобы ты кое-что знал, — продолжил Харрисон. Его голос манил и лишал воли. — То, что произошло сегодня с Хоффманом... это не повторится. Никогда.

Александр медленно повернулся. Харрисон смотрел на него с выражением, которое было сложно расшифровать — смесь решимости, собственничества и чего-то, что могло быть заботой, если бы не тёмный, почти хищный блеск в глазах.

— О чём ты говоришь? — спросил Алекс, его голос прозвучал слишком хрипло.

— Я позабочусь об этом, — просто ответил Харрисон. Его большой палец легко поглаживал внутреннюю сторону запястья Алекса, там, где пульс бился как сумасшедший. — Никто не посмеет угрожать тебе или твоей репутации.

В этих словах не было вопроса или предложения, Харрисон уже принял решение и просто ставил Александра в известность.

«Как он узнал?» — это должно было возмутить Алекса, должно было вызвать протест против такого самовольного вмешательства в его жизнь, но вместо этого он почувствовал странное облегчение, смешанное с тревожным возбуждением. Александр был уверен, что не сказал о своем страхе вслух, но тогда почему Харрисон заговорил об этом?

— Ты не можешь просто... — начал он, но Харрисон вновь прервал, поднеся палец к его губам.

— Могу, — Александр тяжело вздохнул от интенсивности взгляда. — И сделаю. Не потому, что ты не способен защитить себя сам. — Глаза Грина на мгновение опустились к губам Александра, прежде чем вернуться к его глазам. — А потому, что ты мой.

Эти слова, произнесенные с таким спокойствием, с такой абсолютной уверенностью, ударили Александра с силой физического воздействия. Он должен был возразить, должен был напомнить Харрисону, что они чужие друг другу, что у него есть отношения, своя жизнь. Но слова застряли в горле, когда Харрисон наклонился ближе, его дыхание теплым облаком коснулось губ Алекса.

— Отрицай сколько хочешь, Александр, — прошептал он. — Но мы оба знаем правду. С того момента в лифте ты принадлежишь мне. И часть тебя знала это всё это время.

Прежде чем Александр смог ответить, прежде чем он вообще смог собрать свои разбегающиеся мысли, Харрисон преодолел последние сантиметры между ними и поцеловал.

Это не было похоже на их первый поцелуй в лифте — неожиданный, взрывной, полный безрассудства. Этот поцелуй был медленным, глубоким, методичным, словно Харрисон намеревался заявить свои права на каждый миллиметр его рта, его сознания, его души. Его руки поднялись к лицу Александра, обрамляя его с той же властной нежностью, с которой он касался его до этого.

И Алекс, к своему ужасу и восторгу, обнаружил, что отвечает на этот поцелуй с тем же голодом, с тем же отчаянием. Его руки сами собой поднялись, пальцы запутались в волосах Харрисона, притягивая его ближе, словно пытаясь утолить жажду, о существовании которой он даже не подозревал до соприкосновения их губ.

Время, пространство, реальность — всё растворилось в этом поцелуе, в этом моменте абсолютной, беспощадной искренности. Александр чувствовал, как теряется в ощущениях, как что-то глубоко внутри него признает правоту слов Харрисона.

Казалось, он действительно принадлежал ему. С того самого момента в лифте, возможно, с той секунды, когда их глаза впервые встретились на вечеринке. Словно вся его жизнь была лишь подготовкой к этой встрече. К этому человеку, который видел его насквозь. Который требовал от него такого подчинения, какого он никогда и никому не позволял.

Когда Харрисон отстранился, его глаза были темнее обычного, с расширенными от желания зрачками. Но его контроль оставался непоколебимым. Ни тени той слабости, того отчаяния, которое Александр чувствовал в себе.

— Иди, — сказал Харрисон, его голос был хриплым, единственным признаком того, что поцелуй затронул его не меньше, чем Алекса. — Сегодня ты можешь вернуться к нему. Но знай, что это ненадолго.

Александр сглотнул, его губы горели от поцелуя, его тело жаждало большего, но Харрисон был непреклонен, отпуская его запястье, отодвигаясь и давая ему пространство, чтобы выйти.

— Я позвоню, — сказал Грин, и это не было вопросом или просьбой. Это было утверждением, приказом, неизбежностью.

Александр кивнул, не доверяя своему голосу. Затем, собрав все остатки своего самообладания, он открыл дверь и вышел под дождь, который теперь казался мелочью по сравнению со стихией, бушующей внутри него.

Автомобиль оставался на месте, пока Александр не вошел в дом. Он чувствовал взгляд Харрисона на своей спине — тяжелый, собственнический, пронизывающий насквозь даже сквозь тонированные стекла. Только когда стеклянная дверь закрылась за ним, он увидел, как машина тронулась с места.

В прихожей квартиры Алекс прислонившись к двери и пытаясь собрать воедино осколки своего самообладания. Его губы всё ещё горели от поцелуя, тело напоминало натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. Он поднял руку к лицу и с удивлением обнаружил, что дрожит — не от холода или страха, а от подавленного желания, такого интенсивного, что оно граничило с болью.

— Алекс? Ты вернулся? — голос Джейсона из глубины квартиры вернул его к реальности с жестокостью ледяного душа.

Джейсон. Милый, заботливый, любящий Джейсон, который ждал его, который приготовил ужин, который не заслуживал надвигающейся волны предательства, что вихрем проносилась в сознании Алекса.

— Да, — откликнулся он, удивляясь, насколько нормально прозвучал его голос. — Извини за задержку. Попал под дождь.

Он стянул с себя мокрую одежду и прошел в ванную, где несколько минут просто стоял, опершись руками о раковину, глядя на свое отражение в зеркале. Человек, смотрящий на него оттуда, казался одновременно знакомым и чужим — те же черты лица, те же глаза, но что-то кардинально изменилось. Словно Харрисон своим прикосновением, своим взглядом, своими словами пробудил часть Алекса, которая всегда существовала, но оставалась глубоко похороненной под слоями социальных условностей и рациональных решений.

Джейсон появился в дверях ванной, его лицо выражало беспокойство.

— Ты в порядке? Выглядишь... странно.

Александр вздрогнул, чувствуя новый укол вины. Джейсон всегда был слишком внимательным, слишком чутким к его настроениям. И сейчас это качество, которое обычно ценил в нем Алекс, казалось проблемой.

— Просто устал, — ответил он, избегая смотреть Джейсону в глаза. — День был... сложным. Сам же видел, что утром творилось.

Джейсон подошел ближе, его рука легла на плечо Алекса в привычном жесте поддержки. Но сегодня это прикосновение не принесло обычного комфорта. Вместо этого Александр почувствовал странное отчуждение, словно тело Джейсона внезапно стало чужим, не тем, которого жаждали его нервные окончания.

«Ты мой».

Слова Харрисона эхом отдавались в его сознании, заглушая все остальные мысли. Слова, которые должны были возмутить его своей самонадеянностью, своим собственническим тоном. Как это было бы, если бы их произнес Лиам. Но вместо этого они резонировали с чем-то глубоко внутри него, с потребностью, которую он никогда не признавал, даже перед самим собой.

— Пойдем, — сказал Джейсон, его голос был полон той заботы, которая раньше согревала сердце Алекса, а сейчас лишь усиливала его чувство вины. — Я приготовил ужин. Расскажешь, как прошел день.

Весь вечер прошел как в тумане. Александр ел, не чувствуя вкуса, отвечал на вопросы Джейсона механически, делал все нужные жесты и говорил все правильные слова. Но часть его, большая часть, оставалась в той машине с Харрисоном, ощущала его руки, его губы, его взгляд, который смотрел прямо в душу.

Позже, когда они легли в постель, Джейсон привычным жестом придвинулся ближе, его рука легла на грудь Алекса, его губы коснулись его плеча. Это был знакомый сигнал, начало их обычного танца близости. Но сегодня Александр чувствовал лишь странную пустоту там, где раньше было желание.

— Извини, — сказал он тихо. — Я слишком вымотан сегодня.

Джейсон не настаивал, просто поцеловал его в щеку и отодвинулся, давая пространство. В этом жесте было столько понимания, столько безусловной любви, что Александр почувствовал новую волну вины, затопляющую его сознание.

«Что со мной происходит?» — думал он, глядя в темноту потолка, пока Джейсон тихо дышал рядом, уже проваливаясь в сон. — «Как один человек за несколько коротких встреч смог так глубоко проникнуть под мою кожу?»

Но он знал ответ, даже если не был готов признать его полностью. Харрисон Грин видел его — не ту версию Александра Райнера, которую он показывал миру, не ту роль, которую играл годами, а настоящего его, со всеми его скрытыми желаниями, со всеми его тайными потребностями.

Его телефон, лежащий на прикроватной тумбочке, завибрировал. Одно короткое сообщение от неизвестного номера, но Александр знал, кто это, еще до того, как открыл его.

«Ты не спишь. Думаешь обо мне. О том, что я не сделал с тобой. О том, что ещё сделаю».

Эти простые слова отозвались в теле Алекса волной жара, которая опровергала его недавнюю апатию к прикосновениям Джейсона.

Пальцы сами собой набрали ответ, прежде чем разум успел вмешаться: «Да».

Ответ пришел незамедлительно: «Хороший мальчик».

Эти два простых слова ударили в самый центр его существа, вызвав такую бурю эмоций, что Александр едва не выронил телефон. Смесь возмущения, унижения и, что самое пугающее, глубокого, постыдного удовольствия затопила его сознание. Никто никогда не говорил с ним так — с такой властной нежностью, с таким уверенным снисхождением. И никогда он не думал, что подобное обращение может вызвать в нём такую реакцию.

Телефон снова завибрировал: «Завтра. 19:00. Мой водитель заедет за тобой».

Это не было вопросом или приглашением — это был приказ, произнесенный с той же спокойной уверенностью, с которой Харрисон делал всё. И самым пугающим было то, что Александр знал — он придёт.

«Я не могу», — попытался возразить он, последняя слабая попытка сопротивления.

«Можешь».

«А если я откажусь?» — набрал он, пальцы дрожали над экраном.

«Я приду сам».

В этих словах было столько непоколебимой решимости, что они должны были напугать Алекса, должны были заставить его немедленно прекратить этот разговор, удалить сообщения, заблокировать номер. Вместо этого он чувствовал, как его тело реагирует с предательской готовностью, как жар разливается по венам при одной лишь мысли о том, что Харрисон может прийти за ним, может заявить свои права на него независимо от его согласия.

«Я подумаю», — всё, что он смог ответить, признавая своё поражение.

«Спи. Тебе понадобятся силы».

Александр выключил телефон и положил его обратно на тумбочку, чувствуя странную смесь страха, возбуждения и неизбежности. Джейсон рядом с ним тихо дышал, погруженный в спокойный, невинный сон, не подозревая о буре, бушующей в душе человека, которого он любил.

Алекс смотрел в темноту потолка, понимая, что стоит на пороге чего-то, что может полностью изменить его жизнь, его понимание самого себя. И самым пугающим было то, что его часть, тёмная, неизведанная, но несомненно подлинная часть, жаждала этих изменений с голодом, который был сильнее любых рациональных доводов.

***

Утро наступило слишком быстро и одновременно слишком медленно. Александр почти не спал, проворочавшись большую часть ночи, его сознание разрывалось между чувством вины перед Джейсоном и неудержимым притяжением к Харрисону. Когда он поднялся с постели, то чувствовал себя разбитым и одновременно странно живым, каждый нерв в его теле был как оголённый провод.

Джейсон, конечно, заметил его состояние, но списал это на рабочий стресс, на необходимость работать в выходной. Он был таким заботливым, таким понимающим, что каждая его улыбка, каждое прикосновение было как нож в сердце Алекса.

— Ты поздно вернёшься сегодня? — спросил Джейсон за завтраком.

Александр замер на мгновение, чашка кофе на полпути к его губам. Вот он, момент выбора. Момент, когда он должен был сказать правду или солгать. Когда он должен был сделать правильный выбор — отменить встречу с Харрисоном, остаться с человеком, который любил его открыто и честно, без игр и манипуляций.

— Да, — услышал он свой голос, как будто издалека. — У меня важная встреча. Не жди меня к ужину.

Ложь соскользнула с его губ так легко, так естественно, что он сам удивился. Он, который всегда гордился своей честностью, своей прямотой, теперь лгал, глядя в глаза человеку, который безоговорочно доверял ему.

— Хорошо, — кивнул Джейсон, не подозревая обмана. — Тогда я, наверное, загляну к другу. Он давно звал меня на покерный вечер.

Александр кивнул, не доверяя своему голосу. Часть его хотела крикнуть: «Останови меня! Не отпускай меня сегодня! Спаси меня от того, что я собираюсь сделать!»

Но другая часть, та, которую пробудил Харрисон, жаждала этой встречи с нетерпением, которое пугала его самого.

Весь день прошёл как в тумане. Он готовил лекции, готовил документы для гранта, отвечал на письма — все механические действия, которые его тело выполняло автоматически, пока его сознание было полностью поглощено мыслями о предстоящей встрече. О Харрисоне. О его руках, его голосе, его глазах, которые видели его насквозь.