Глава 2.

18 месяцев назад...

Харрисон Грин вышел из номера Дэвида Коулмана, облегченно выдохнув. Коридор отеля встретил его благословенной тишиной, нарушаемой лишь мягким гудением кондиционера. Он испытывал странную смесь раздражения и невольного уважения. Мало кто в его жизни осмеливался сказать ему «нет», особенно с такой непоколебимой твердостью.

«Какой смысл мне брать деньги, если я могу совместить удовольствие и выгоду?» — эхом отдавались в его голове язвительные слова молодого ученого.

«Может, он не так прост, как кажется...» — подумал Харрисон, прокручивая в мыслях их разговор.

Годы в мафии, а потом и в политике научили его безошибочно считывать малейшие изменения в мимике и жестах собеседников. Лёгкий тремор пальцев Дэвида, капельки пота, проступившие на его лбу, учащенное дыхание — всё выдавало страх. В его работе внимательность была не просто полезным качеством, а навыком выживания. И всё же, несмотря на очевидный страх, этот скромный профессор не только не отступил, но и держался с обезоруживающей дерзостью. Это... интриговало.

Направляясь к лифту, он, даже не поворачиваясь к телохранителям, бросил:

— До утра все свободны.

— Мистер МакКорник велел... — начал один из них, но, встретившись с ледяным взглядом босса, коротко кивнул и поспешно вызвал лифт.

Оказавшись в кабине, Харрисон достал телефон.

«Напомни, почему мне нельзя нанять немых телохранителей?» — отправил он сообщение Грегу , нажав кнопку лобби. Харрисон знал, что своим решением разозлит его, и как только двери лифта закрылись, Грегу наверняка уже доложили, что он ушёл один. Завтра за завтраком Грина ждёт очередная лекция о безопасности и безответственности.

«Идиот», — пришёл лаконичный ответ.

Губы Харрисона дрогнули в непроизвольной улыбке. Только Грег мог позволить себе такой тон. Что ж, тридцать лет бок о бок дарили определённые привилегии. За эти годы их связь превратилась в нечто большее, чем просто дружба со школьной скамьи, — это была глубокая, почти родственная близость. Грег не был для него любовником или просто деловым партнером — он стал его семьёй, надёжным плечом, частью его самого. Иногда Харрисону казалось, что их забота друг о друге была столь же естественной и необходимой, как дыхание.

Лифт начал плавное движение вниз, и Харрисон закрыл глаза, прислонившись затылком к прохладной стенке кабины. День выдался утомительным: встречи с потенциальными спонсорами, которых нужно было убедить поддержать предложенную им программу по модернизации школ в мелких городах штата. Затем неожиданный звонок от Грега, сообщившего, что объект увлечения Бостона не просто в Чикаго, а в том же отеле, что и сам Харрисон.

«Реши всё сегодня! Я, между прочим, не нанимался тебе в рабы. У меня своей работы хватает!» — сердился Грег, выговаривая ему, что наследник уклоняется от своих непосредственных обязанностей.

Бостон действительно изменился в последние дни. Не то чтобы он ничего не делал, просто в его взгляде угас прежний огонь, мысли витали где-то далеко от главного офиса их компании, а Грег тихо вздыхал, болезненно переживая это состояние парня. Перфекционизм МакКорника переходил все разумные границы, что, впрочем, и делало его незаменимым в бизнесе. Для него существовало только «идеально» или «уволен вчера». Иногда Харрисон искренне жалел его, но чаще просто старался загрузить Грега работой так, чтобы у того не оставалось времени перепроверять за остальными.

Однако состояние сына беспокоило и самого Харрисона. Он никак не мог понять, почему Бостон, обычно столь разборчивый и быстро теряющий интерес к своим увлечениям, на этот раз буквально потерял голову из-за какого-то профессора. Раньше его сын никогда не проявлял такого упорства в завоевании чьего-либо расположения, а спустя пару месяцев после расставания с очередной пассией уже не мог вспомнить даже имени. Что в этом Дэвиде такого особенного, когда Бостону доступны самые яркие, влиятельные и интересные люди мира?

И теперь, после встречи с Дэвидом, Харрисон, кажется, начинал понимать выбор сына. В этом профессоре было что-то необычное, редкая искренность, которую не купишь за деньги. Возможно, их отношения действительно продлятся дольше чем привыкли окружающие.

На следующем этаже лифт остановился, и двери с тихим шелестом открылись. Харрисон медленно поднял тяжелые веки и увидел человека, который держался о стену, шатаясь. В следующее мгновение незнакомец буквально ввалился внутрь, и Харрисон инстинктивно подался вперед, выставив руки, чтобы предотвратить падение.

Мужчина был откровенно пьян. От него исходил терпкий запах виски, смешанный с едва уловимым ароматом какого-то изысканного парфюма. Его темно-синий галстук был развязан и небрежно свисал по обе стороны шеи, а верхние пуговицы белоснежной рубашки расстегнуты, обнажая загорелую кожу ключиц и часть груди. Но даже в таком состоянии Харрисон не мог не отметить, что незнакомец обладал какой-то необъяснимой притягательностью — высокий, хорошо сложенный, с растрепанными волосами и выразительными чертами лица.

Раздраженно вздохнув, Харрисон аккуратно прислонил его к стене лифта, чувствуя под ладонями жар, исходящий от тела сквозь тонкую ткань рубашки.

— Какой этаж? — спросил он, придерживая незнакомца одной рукой, в то время как другой приготовился нажать нужную кнопку.

— Я сам! — фыркнуло пьяное тело, с неожиданной силой оттолкнув руку Харрисона. От резкого движения запах от мужчины усилился, окутывая их обоих невидимым облаком.

Харрисон не ответил. Он отступил к противоположной стене, скрестил руки на груди и молча наблюдал, как мужчина пытался выпрямиться, борясь с очевидной слабостью в ногах. Незнакомец с видимым усилием сфокусировал взгляд, вытянул руку и, наконец, нажал кнопку лобби. Выполнив эту, казалось бы, непосильную задачу, он медленно начал сползать по стенке, пока не оказался сидящим на полу лифта, вызвав у Харрисона невольное удивление.

Еще больше он изумился, когда мужчина вдруг начал несильно, но настойчиво бить его по ноге, бормоча неразборчивые проклятия и оскорбления, а затем, к полному недоумению Грина, обвил его колени руками, прижимаясь щекой к дорогой ткани брюк.

— Ты... ты тоже считаешь, что я никчемный?.. — пробормотал незнакомец, запрокинув голову и глядя на Харрисона снизу вверх затуманенным взглядом. — Семнадцать лет... семнадцать лет моей жизни... И он говорит, что я лишь удобная ступенька в карьере! — его голос сорвался на последних словах. — Ты знаешь, что такое быть «удобным»?

Харрисон молчал, пойманный в ловушку этого неожиданно откровения. Он невольно изучал лицо у своих ног: в полуприкрытых глазах цвета неба стояли непролитые слезы, которые, казалось, делали их еще более яркими. Черты лица заострились от боли и гнева, скулы выступили сильнее, делая незнакомца странно, почти нечеловечески красивым — словно древнегреческая статуя, воплощающая чистое, неподдельное страдание.

— Он сказал всё хотят... только моих... достижений, — продолжал мужчина, слова его становились тише, но отчетливее, словно каждое из них было маленьким осколком, вонзающимся в сердце. — Мой мозг... все любят мой мозг. Но меня... кто любит меня? Никто... И он не любит...

Кулак незнакомца с силой ударил по полу, звук отдался эхом в замкнутом пространстве лифта. А затем, к еще большему изумлению Харрисона, мужчина дотянулся и нажал красную кнопку аварийной остановки. Лифт дернулся, и замер между этажами, погружая их в странную, почти сюрреалистическую изоляцию от остального мира.

Инстинкт самосохранения настойчиво сигнализировал Харрисону, что следует немедленно перезапустить лифт и выйти на ближайшем этаже. Но что-то в отчаянии этого человека останавливало его. Возможно, усталость от бесконечных игр мира больших денег, где каждое слово имело двойное, а то и тройное дно. Возможно, неосознанная тоска по чему-то настоящему, неподдельному, неотрепетированному — такому, как эта пьяная исповедь у его ног.

Незнакомец тем временем неожиданно изменил тон и тактику. Его руки, только что бившие по полу в бессильной ярости, теперь медленно, с неожиданной чувственной нежностью скользили вверх по брючине Харрисона, оставляя за собой обжигающий след даже сквозь ткань.

— Ты тоже не хочешь меня? — спросил он, глядя снизу вверх с такой отчаянной, почти детской надеждой, что Харрисон почувствовал странный спазм в груди, будто что-то, давно замороженное, начало оттаивать, причиняя острую, но странно приятную боль. Как часто он сам задавался вопросом хотят ли его на самом деле?

Грин сглотнул. Все происходящее было абсолютно неправильным. От момента, когда он позволил этому незнакомцу войти в лифт, до момента, когда эти длинные, красивые пальцы начали осторожно гладить его бедра, поднимаясь всё выше, оставляя за собой дорожку мурашек. Он молчал, не двигаясь с места, пленённый этими глазами, что с такой мольбой смотрели на него. Никогда прежде он не чувствовал, чтобы кто-то так отчаянно в нём нуждался. Не в его деньгах, не в его влиянии, не в его связях — в нём самом, в его присутствии, в его прикосновении, как будто он был последним источником тепла в ледяном мире.

Харрисон едва заметно кивнул, почти незаметное движение, которое незнакомец поймал с удивительной для его состояния чуткостью. Держась за штанину Грина, мужчина с неожиданной грацией поднялся с колен, и вокруг шеи Харрисона тут же обвились на удивление крепкие для пьяного человека руки. В следующую секунду незнакомец буквально набросился на него, захватывая его губы в болезненном поцелуе.

Харрисон почувствовал на языке сложную гамму вкусов — виски с нотами дуба и ванили, солоноватые слезы и пьянящую горечь отчаяния, более опьяняющую, чем любой алкоголь. Губы незнакомца были мягкими и одновременно требовательными, они двигались с неистовством, с жаждой, что казалось, Грин не мог утолить. Его язык скользил во рту Харрисона, исследуя, пробуя, требуя ответа. Но все что мог Грин, это отвечать с не меньшим пылом.

Рациональные мысли о том, что он должен это прекратить, что всё это — непростительная ошибка, вспыхивали в сознании Грина и тут же гасли, уступая место чему-то первобытному, давно забытому, но знакомому, как собственное отражение. Его руки скользнули по спине незнакомца, чувствуя, как мышцы перекатываются под рубашкой при каждом движении.

— Позволь мне, — прошептал мужчина, отрываясь от губ Харрисона и глядя на него с почти невыносимой уязвимостью. А затем, к изумлению Грина, незнакомец медленно опустился перед ним на колени, не разрывая зрительного контакта. — Позволь мне... Я хочу почувствовать, что я хоть кому-то нужен...

Его пальцы, слегка подрагивающие то ли от опьянения, то ли от возбуждения, уже ловко расстегивали ремень Харрисона, и тот не нашел в себе сил остановить это безумие. Не мог. Это было почти смешно! Харрисон, который был минимум в половину крупнее и на порядок сильнее человека у своих ног, который привык командовать армией подчиненных одним жестом, действительно не мог прервать это сумасшествие. Не мог и, с внезапной ясностью он осознал, что не хотел. Грин, всегда контролирующий все аспекты своей жизни с точностью швейцарского хронометра, неожиданно для себя поддался моменту, позволяя рукам незнакомца освободить его от условностей, а губам — от контроля.

В маленьком пространстве лифта воздух, казалось, раскалился до предела. Каждый вдох был наполнен ароматом возбуждения, смешанным с нотками дорогого парфюма. Зеркальные стены безмолвно отражали происходящее, бесконечно множа эту картину, но Харрисон смотрел только на мужчину перед ним, на его затуманенные желанием глаза, которые то закрывались в экстазе, то открывались, чтобы поймать взгляд Харрисона, на изгиб его шеи, на слезы, медленно стекающие по щекам, оставляя влажные дорожки на покрасневшей коже.

Незнакомец был невероятно искусен в своих действиях, каждое движение его языка и губ посылало волны удовольствия по телу Харрисона, заставляя его дыхание сбиваться, а сердце биться чаще. Этот мужчина был жадным и страстным, он тихо постанывал и извивался, получая не меньше удовольствия, чем дарил, словно наслаждаясь самим фактом, что Грин позволил ему прикоснуться к себе.

Его руки блуждали по телу Харрисона, то поглаживая его бедра, то скользя под рубашку, чтобы коснуться напряженного живота. Его губы, его язык, его горячее дыхание — всё это сливалось в один непрекращающийся поток ощущений, который унес Харрисона далеко от реальности, от холодного мира цифр и контрактов, туда, где не было ни ответственности, ни долга, ни вечной необходимости держать лицо.

Когда Харрисон почувствовал приближение оргазма, он запустил пальцы в волосы мужчины, намереваясь оттянуть его назад, последний акт вежливости перед тем, как отдаться удовольствию. Но незнакомец лишь взглянул на него, один короткий, обжигающий взгляд, полный такого откровенной похоти, что у Харрисона перехватило дыхание, и с удвоенным энтузиазмом продолжил свои ласки, крепче обхватывая бедра Харрисона руками, словно боясь, что тот сбежит.

Ощущения стали невыносимо интенсивными. Каждый нерв, каждая клеточка тела Харрисона пела от наслаждения. Его мышцы напряглись, живот сжался, и он кончил с тихим, сдержанным рыком — единственным звуком, который позволил себе издать. Волна за волной удовольствие проходило через его тело, пока незнакомец продолжал свои ласки, продлевая его наслаждение, не упуская ни капли, словно это был драгоценный эликсир.

Когда последние отголоски оргазма утихли, Харрисон, все еще тяжело дыша, прислонился к стене лифта, чувствуя, как ноги начинают подкашиваться от пережитого удовольствия. Он погладил мужчину по щеке, и когда тот выпустил член из влажного плена, поднял его голову за подбородок. В эту секунду, когда их взгляды встретились мужчина у ног Грина замер. Он резко поднялся с колен, вытирая рот тыльной стороной ладони, и его глаза, внезапно прояснившиеся, расширились от ужаса. Он попятился, ударившись спиной о противоположную стену лифта, и судорожно нажал кнопку, возобновляя движение кабины.

Они стояли по разные стороны лифта, глядя друг на друга, пока тот плавно опускался к лобби. Харрисон молча поправил одежду, не отрывая взгляда от лица незнакомца. Тот выглядел так, словно только что очнулся от глубокого сна и теперь пытался понять, где находится и что произошло.

Когда двери открылись, мужчина выскочил наружу, даже не оглянувшись. Харрисон остался стоять, наблюдая, как он пересекает лобби отеля нетвердой походкой и исчезает за входной дверью.

Никаких имен. Никакого обмена контактами. Только этот странный, интимный момент, который, как думал Харрисон, останется лишь воспоминанием — ярким, но мимолетным.

* * *

Александр Райнер проснулся на следующее утро с раскалывающейся головой и смутным ощущением стыда. События предыдущего вечера приходили к нему обрывками, словно кадры из плохого фильма. Он помнил бар в отеле. Помнил, как его телефон не переставал вибрировать от сообщений Лиама, который, видимо, понял, что перегнул палку. Помнил, как выключил его и заказал двойной виски. А затем еще один. И еще.

Но что было дальше? Он смутно помнил лифт. Какого-то мужчину — высокого, в дорогом костюме. И... Боже, неужели он...?

Нет. Этого не могло быть. Это, должно быть, был сон. Ночной кошмар, вызванный алкоголем и стрессом. Он не мог совершить нечто настолько... отчаянное. Настолько безрассудное.

Александр с трудом поднялся с постели и доковылял до ванной. Взглянув на свое отражение в зеркале, он вздрогнул. Опухшие глаза, щетина, бледная кожа. И покрасневшие, опухшие губы, словно...

Нет. Этого не было. Он просто съел что-то не то. Или что-то в этом роде. Да, должно быть так.

Александр включил холодную воду и сунул голову под кран. Чем бы ни были те обрывки воспоминаний, реальностью или фантазией, он решил, что лучше просто забыть о них. Стереть из памяти. Оставить в Чикаго.

Его ждали коллеги и самолет в Бостон. Новая страница в жизни зовущаяся Кристофер Эссель. Новая жизнь. Самостоятельная и наполненная новых открытий. Без Лиама. Без прошлого. Без этих странных, непонятных воспоминаний, которые лучше считать просто дурным сном.

Вытирая лицо полотенцем, он принял решение: то, что приснилось, потому что произойти с ним точно не могло, а если и могло, останется в Чикаго. Навсегда. Тем более он даже лица этого человека не помнит. А раз не помнит, значит, не было.