Глава 7.

— Лиам, какого черта? Почему ты не подписал документы? — ворвался Александр в деканат, минуя секретаря, словно торнадо, готовое смести всё на своём пути.

Лиам медленно поднял голову от бумаг. Тени под его глазами выдавали бессонные ночи после их последней встречи. Он выглядел измождённым, но тщательно это скрывал за маской профессионального безразличия.

— Я буду признателен, если ты будешь говорить чуть тише. И конкретизируешь свой вопрос, — произнёс он размеренно, встречаясь взглядом с Александром.

В глазах Александра бушевал настоящий шторм — лазурная синева превратилась в грозовое море. Он замер на мгновение, невольно отмечая болезненную бледность Лиама, резче обозначившиеся скулы и почти чёрные от усталости и раздражения глаза. Что-то болезненно сжалось в груди, но Александр задавил это чувство — сейчас не время для сожалений.

Хоффман никогда не был мелочным с Александром за все те без малого восемнадцать лет, что они сосуществовали вместе. Его никогда не смущали жалобы и упрёки Алекса, ведь в итоге его любовник всегда оставался в выигрыше. Лиам был, возможно, менее талантлив в научной деятельности, но обладал безошибочным чутьём на модные направления в физике, и всегда старался подталкивать Александра оставаться на вершине.

Райнер и половины не знал о том, что Хоффман делал для него и каким образом, но кого интересуют пути достижения целей, если в итоге все получают желаемое?

Благодаря своим связям и отличным, кто бы что ни говорил, лидерским качествам, Лиам уверенно держался в кресле декана последние годы, с каждым проработанным семестром показывая удивительную эффективность. Ни один факультет не имел такого количества аспирантов и индивидуальных проектов, как тот, которым руководил Хоффман.

В день, когда Алекс устроил очередную истерику, Лиам дал себе обещание не вмешиваться в дела любовника.

«Раз я последняя скотина, делающая все в свою угоду, а ты большой и самостоятельный мальчик, вот и разбирайся со всем сам. Кроме вопросов кафедры, я и пальцем не пошевелю ради тебя», — думал он, закрывая дверь в квартиру, в которую, вероятно, больше не вернётся.

— Ты не подписал документы на заселение гостей, — заметив потухший взгляд Лиама, снизил тон Александр. Внутри всё сжалось от осознания, что это он мог быть причиной такого состояния мужчины.

— Они не соответствуют регламенту, — развёл руками Лиам, даже не пытаясь скрыть своего злорадства. Но руки тут же скрестил на груди, словно пытаясь физически удержать себя от привычного желания подойти к Александру, успокоить, провести пальцами по его щеке, как делал тысячу раз раньше.

— Раньше это не было проблемой! — воскликнул Александр, но уже без прежнего напора. Он слишком хорошо знал Лиама — этот жест был защитным барьером, за которым тот прятался.

— Нет, Александр, было. Просто раньше я всё решал за тебя, — ответил Лиам. Его пальцы впились в собственные предплечья так сильно, что побелели костяшки. Только бы не сорваться, не показать, как сильно он скучает.

— Но...

— Никаких «но», — резко прервал Лиам, и голос, что только что звучал хоть и с насмешкой, но устало, приобрёл ледяные нотки, а взгляд потерял игривость, с которой он наблюдал за смятением Александра.

Конечно, ему бы и одного электронного письма хватило, чтобы все документы были подписаны, но из-за обиды и принципа Лиам решил действовать так, как его видит Александр. Теперь он не любовник, не человек, заботящийся о его благополучии, а просто декан. Холодный и неприступный.

— Я могу как-то исправить ситуацию? — Александр подошёл ближе к столу, отмечая, как напрягся Лиам. — Крис будет здесь через два дня, и Итан с ним. Ты же понимаешь, как важен для меня этот визит.

— О, я прекрасно понимаю, — сухо ответил Лиам. — Кристофер Эссель и его... компаньон. Который буквально не отходит от него ни на шаг, блокируя тебя. Я наслышан. Так может и не стоит так дергаться, ты все равно в пролете.

Александр поджал губы. Лиам специально давил на больное, зная о его предвкушении встречи с Кристофером. Но ещё больше его задевало то, как Лиам вставлял палки в колёса, словно нарочно подчёркивая, что Итан следует за Крисом повсюду, как верный пёс.

— На что только придётся пойти, чтобы угодить твоему любовнику, — показушно ядовито добавил Лиам, перебирая документы на столе.

Что-то внутри Александра вспыхнуло.

— Если бы ты испытывал ко мне хоть треть той привязанности, которую Крис испытывает к Итану, я был бы уже трижды беременен, и наличие члена при этом не сыграло бы никакой роли, — выпалил он, наблюдая, как расширяются зрачки Лиама.

Повисла тяжёлая пауза. Они смотрели друг на друга — два человека, слишком гордые, чтобы остановиться, выдохнуть, признать, как сильно скучают по теплу друг друга.

— Ладно, — наконец произнёс Лиам, потирая переносицу. — Я подпишу твои документы. Только ради того, чтобы ты не устраивал сцен.

— Спасибо, — выдохнул Александр, не зная, радоваться ли победе или сожалеть о том, что Лиам уступил только из желания поскорее от него избавиться.

Лиам потянулся к документам и, не глядя на Александра, начал листать страницы. Его длинные пальцы, которые ещё недавно так нежно касались тела Алекса, теперь механически переворачивали листы, оставляя росчерки подписи там, где требовалось.

— Я распоряжусь, чтобы для них подготовили номер в гостевом доме в западном кампусе, — произнёс Лиам ровным голосом. — Там достаточно уединённо, и твой драгоценный Кристофер сможет отдохнуть без помех. А его... спутник не будет мешать остальным.

— Я могу занять там же свободную комнату, на время их приезда? — Лиам лишь кивнул, тяжело вздохнув, дописав этот пункт в распоряжение.

Александр наблюдал за движениями рук Лиама, за тем, как напряжена его шея, как едва заметно пульсирует вена на виске. Он знал эти признаки — Хоффман был на грани. Держался из последних сил, чтобы не показать, насколько его задевает ситуация.

— Спасибо, — тише произнёс Александр, не зная, что ещё сказать. Слова благодарности казались пустыми, формальными, но иных он подобрать не мог.

— Что-то ещё? — Лиам поднял глаза, и Александр невольно вздрогнул от их черноты. Янтарь почти полностью поглотили расширенные зрачки — признак крайнего волнения, который Лиам так тщательно пытался скрыть.

«Скажи, что скучаешь. Скажи, что без меня не спишь. Что в квартире холодно и пусто», — мысленно умолял Александр, но гордость не позволяла произнести это вслух.

— Нет, — ответил он вместо этого. — Всё в порядке.

Лиам кивнул, словно и не ожидал иного ответа. Его пальцы сжали ручку так сильно, что плотный пластик чуть прогулся.

— Тогда не смею больше задерживать. У тебя, наверняка, много дел перед приездом... гостей.

Александр медлил уходить. Что-то держало его в этом кабинете, среди стопок документов и запаха кофе, которым пропитался воздух. Может быть, надежда, что Лиам всё-таки сломается первым? Но тот молчал, вернувшись к своим бумагам, словно Александра уже не было в комнате.

— Ты плохо выглядишь, — вырвалось у Александра прежде, чем он успел себя остановить. — Ты вообще спишь?

Лиам замер, не поднимая головы. Его рука, державшая ручку, дрогнула.

— Это уже не твоя забота, Александр, — тихо ответил он. — Ты ясно дал понять, что не нуждаешься в моей опеке. Я лишь возвращаю тебе ту же любезность.

— Я никогда не говорил, что не нуждаюсь в тебе, — возразил Александр, чувствуя, как что-то сжимается в груди. — Я лишь хотел, чтобы ты видел во мне равного, а не... подопечного.

Лиам поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то, напоминающее прежнюю теплоту.

— А я никогда не видел в тебе подопечного, Алекс. Я просто хотел уберечь тебя от разочарований и боли. Может быть... слишком усердно.

Они смотрели друг на друга через стол, разделявший их как физически, так и эмоционально. Стол, заваленный бумагами, чашками с недопитым кофе, папками проектов — всем тем, что составляло их профессиональную жизнь, но не имело ничего общего с тем, что они чувствовали.

— Я... — начал Александр, но в этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась секретарь Лиама, Марта.

— Прошу прощения, доктор Хоффман, но у вас через пять минут совещание с попечительским советом, — произнесла она, переводя взгляд с одного мужчины на другого, словно чувствуя напряжение в воздухе.

— Спасибо, Марта, — кивнул Лиам, благодарный за это вмешательство. — Я сейчас буду.

Когда дверь за секретарём закрылась, Лиам встал из-за стола. Теперь они стояли лицом к лицу, без преграды между ними.

— Документы подписаны, Александр. Надеюсь, пребывание гения Эсселя и его... друга будет продуктивным для факультета, — официальным тоном произнёс Лиам, но его глаза говорили иное.

Александр кивнул, не в силах больше спорить. Он развернулся к двери, но остановился: — Береги себя, Лиам. Пожалуйста.

В этих трёх словах было больше эмоций, чем во всём их предыдущем разговоре. Александр обернулся и встретился с взглядом Лиама — уже не чёрным от злости, а полным невысказанной боли.

— И ты себя, — тихо ответил он. — Ты знаешь, где меня найти, если... понадобится.

С этими словами Александр вышел из кабинета, оставив Лиама одного среди бумаг, недосказанности и молчаливого обещания, что когда-нибудь они найдут способ перешагнуть через свою гордость.

Лиам механически перебирал документы, стараясь занять руки, которые предательски дрожали. Когда дверь за Александром закрылась, он медленно опустился в кресло и провёл ладонями по лицу. Усталость, глубокая, всепоглощающая, навалилась на плечи, словно физическая тяжесть.

В свои тридцать шесть Лиам Хоффман выглядел как человек, разменявший пятый десяток. Глубокие морщины прорезали лоб, залегли у глаз и в уголках рта. Седина, которую он не утруждал себя закрашивать, серебрила виски. Бессонные ночи оставили тёмные круги под глазами, а постоянное напряжение превратило некогда плавные линии лица в жёсткие, резкие черты.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Щемящая боль в груди, ставшая привычной спутницей, усилилась до невыносимого. Сколько раз он задавался вопросом: что ещё нужно сделать? Какую ещё часть себя отдать, чтобы быть достаточно хорошим для Александра?

Он отдал всё — время, силы, душу. Отодвинул в сторону собственную научную карьеру, чтобы продвигать исследования Алекса. Предоставил ему лучшую лабораторию, лучшее оборудование. Защищал от нападок конкурентов, от бюрократии университета, от мелочных претензий коллег. Всегда был рядом — надёжным плечом, верным советчиком, любящим партнёром.

И всё равно — недостаточно.

Лиам медленно открыл ящик стола и достал потрёпанный блокнот в кожаном переплёте. Он никогда не вёл дневников — слишком много секретов, слишком велик риск, что кто-то прочтёт. Но этот блокнот был исключением. В нём — только даты и несколько слов, напоминающих о важных моментах. Только для него, только для его памяти.

Пальцы привычно нашли страницу, которую он перечитывал чаще всего.

«15 сентября 2010. Впервые поцеловал А. в отцовской библиотеке».

Лиам закрыл глаза, и воспоминание накрыло его с головой. То особенное ощущение, словно он впервые в жизни сделал что-то правильное, что-то настоящее.

Александр стоял среди книжных полок, освещённый мягким светом старинных ламп, и с таким воодушевлением рассказывал о теории струн, что казалось — вот-вот взлетит. Его руки рисовали в воздухе замысловатые траектории, глаза сияли, а слова лились потоком, который Лиам даже не пытался полностью понять. Он просто наблюдал, заворожённый этой чистой, неподдельной страстью к знаниям.

И в тот момент Лиам понял, что этот немного худой, неуверенный в себе парень с растрёпанными волосами и вечно опущенными глазами — самое прекрасное, что он когда-либо видел. Настоящее сокровище. Подлинник в мире репродукций.

Он не планировал целовать Александра в тот вечер. Просто шагнул вперёд, повинуясь какому-то внутреннему зову, взял это прекрасное, одухотворённое лицо в свои ладони и поцеловал эти постоянно говорящие губы. И мир остановился.

Это было похоже на прозрение. На открытие, которое переворачивает все прежние представления о жизни. В тот момент Лиам понял, что все его предыдущие отношения были лишь тенями, репетициями перед этим — настоящим.

После того вечера он позвонил отцу — единственному человеку, которому мог открыться полностью.

— Папа, я встретил кого-то, — сказал он тогда, не здороваясь, не объясняя.

Отец, привыкший к странностям своего сына, только тихо спросил:

— Это серьёзно?

— Это... всё, — ответил Лиам, и сам удивился своим словам. — Он... другой. Особенный. Я никогда не чувствовал ничего подобного.

Отец молчал долго, потом произнёс:

— Береги это чувство, сын. Такое случается раз в жизни. И... береги его. Людям свойственно ломать то, что кажется им слишком хрупким или слишком ярким.

Лиам послушался. Берёг свои чувства как сокровище, никогда не выставлял их напоказ, не обсуждал с друзьями за выпивкой, не делился подробностями их отношений. Это было слишком чистое, слишком светлое, чтобы выносить на суд посторонних глаз.

Он берёг и Александра. Возможно, слишком сильно. Возможно, слишком усердно пытался защитить его от разочарований, от боли, от тех неизбежных ударов, которые наносит жизнь. И в какой-то момент эта защита стала казаться Алексу клеткой.

Лиам закрыл блокнот и вернул его в ящик. Во рту появился горький привкус, словно он проглотил лекарство. Он знал, что случилось между ними. Знал, почему Александр ушёл. Его стремление защитить превратилось в стремление контролировать. Его любовь, такая всепоглощающая, стала душить Алекса, не давать ему дышать.

А теперь Александр хотел привезти сюда этого... Кристофера. Молодого, талантливого, свободного. И его «спутника». Лиам не был глупцом — он понимал подтекст. Понимал, что скоро увидит, как Александр смотрит на другого мужчину. Как смеётся над его шутками. Как восхищается его идеями.

Мысль об этом была невыносима.

И всё же... он подписал документы. Дал разрешение. Потому что если и оставалась хоть какая-то надежда когда-нибудь вернуть Александра, то она заключалась именно в этом — в способности, наконец, отпустить, дать свободу.

Быть не тюремщиком, но опорой.

Лиам взглянул на свои руки — сильные, с длинными пальцами, которые сейчас безвольно лежали на столе. Сколько талантливых, подающих надежды ученых прошло через этот кабинет за годы их отношений с Александром? Десятки? Сотни? И как много среди них было тех, кто заслуживал своей репутации блестящих умов?

Он горько усмехнулся, вспоминая. Молодые дарования, амбициозные исследователи, преданные науке гении — так они выглядели на первый взгляд. А потом... Потом Лиам видел то, чего не замечал Александр, слишком увлеченный их теориями и исследованиями.

Джеймс Фостер — тот самый, которого Александр считал «одним из самых честных людей в науке». Фостер, который подделал результаты эксперимента, чтобы опубликоваться в «Science». Лиам выяснил это случайно, просматривая первичные данные для отчета грантовому комитету. Провел собственную проверку. А потом спокойно вызвал аспиранта на разговор и положил перед ним две папки — с настоящими и с поддельными результатами.

«Вы можете уйти сегодня же, забрав рекомендательное письмо о вашей высокой научной этике, — сказал он тогда. — Или остаться и увидеть, что происходит с теми, кто пытается обмануть профессора Райнера».

Фостер выбрал первое. Александр так и не узнал правды. Для него этот блестящий ученый просто получил предложение, «от которого невозможно отказаться». Форест погас на небосклоне научных достижений так же быстро, как и вспыхнул.

Или Марта Кляйн, «гениальная аспирантка» с ее революционными идеями. Александр боготворил её ум, её целеустремленность. Не знал, что все её «озарения» — украденные мысли из неопубликованных работ других исследователей, с которыми она поддерживала якобы дружеские отношения. Девица рассказала об этом, когда явилась к нему в кабинет, в откровенном наряде, предложив выпить. Её план был прост, за секс он дает ей место Александра. Лиам был в ярости, но и ей предложил выбор — тихо уйти из науки или столкнуться с публичным разоблачением.

А потом был Дэвид Рамирес, который использовал авторитет и имя Александра, чтобы продвигать сомнительные, но коммерчески выгодные идеи для фармацевтического гиганта.

И Лукас Вонг, выдававший работу своего скромного помощника за собственную.

И многие, многие другие.

Лиам обрезал им крылья одного за другим. Безжалостно и методично. Не ради себя — ради Александра, ради чистоты его науки, ради его репутации, ради его мечты. Он никогда не рассказывал об этом. Позволял Александру считать, что все эти люди ушли по своей воле или из-за него. Из-за тиранического характера и патологической ревности.

Александр верил, что именно Лиам отпугивал от него лучшие умы. Что именно Лиам был препятствием для создания той научной среды, о которой он мечтал. Что именно Лиам, со своей жесткостью и требовательностью, не давал раскрыться юным дарованиям.

И Лиам принимал эту роль. Это казалось справедливой платой за право оберегать Александра, за возможность быть рядом с ним, за то исключительное счастье, которое он испытывал, просто находясь в одной комнате с этим удивительным человеком.

Как можно было объяснить Александру, что эта защита — проявление любви? Что постоянное присутствие, которое так раздражал его, был продиктован страхом, что кто-то снова предаст его доверие, использует его имя, украдет его идеи как когда-то он сделал сам?

Да и имел ли он право оправдываться после того, как вместо Алекса именно он поехал на стажировку во Францию? Александр знал всё с самого начала, этот наивный и доверчивый парень так искренне верил любимому, что отдал свой единственный шанс. Грант и возможность писать докторскую с лучшими умами мира.

Александр простил ему упущенную возможность. Он много и долго прощал его. Райнер, его милый, убитый болью предательства простил ему и Эмили. Или сделал вид, что простил.

Лиам закрыл глаза, и перед внутренним взором встала картина: Эмили в белом платье, с букетом белых лилий, улыбающаяся ему у алтаря. Эмили — добрая, понимающая, красивая. Эмили, с которой он сблизился в тот период, когда он был на стажировке, когда они с Александром были разлучены на полгода, на шесть самых мучительных в его жизни месяцев.

Его отец умирал, компания разваливалась, совет директоров готовил переворот. Эмили, дочь давнего друга семьи, оказалась рядом. Стала поддержкой, стеной, о которую можно было опереться. Ему не нужно было быть сильным с ней — и это оказалось именно тем, в чем он отчаянно нуждался. Ведь единственный человек, с кем он мог себе это позволить был в штатах.

Свадьба была ошибкой. Он знал это, даже произнося клятвы. Но тогда казалось, что это единственный выход — для компании, для сохранения наследия отца, для спасения сотен рабочих мест. Свадьба с Эмили была выгодна и для Лиама, её отец — крупный инвестор и председатель попечительского совета MIT. Будущий свёкр обеспечил зятю и его другу место в лучшем университете страны. Друг...

Александр был на его свадьбе... Лиам в первую брачную ночь был с ним. Он верил что Алекс простил его. Или сделал вид, что простил.

Они начали заново — тайно, украдкой, словно воры, крадущие минуты счастья у судьбы. Эмили, проницательная и чуткая, вскоре всё поняла. Не устраивала сцен, не требовала объяснений. Каждый жил своей жизнью, так было «правильно» и «удобно».

И с тех пор он позволял Александру почти всё. Прощал вспышки гнева, капризы, необоснованные обвинения. Терпел холодность и отстраненность в те дни, когда Александр словно наказывал его за старые грехи. Принимал роль антагониста в его личной драме. Потому что это казалось справедливым — нести эту вину, быть громоотводом для всех разочарований Александра, служить ему невольным палачом для тех, кто не оправдывал его доверия.

И всё это ради возможности хоть иногда просыпаться рядом с ним, видеть, как солнце золотит его волосы на подушке, наблюдать за тем восторгом, который охватывал Александра, когда он говорил о своих исследованиях. Ради тех редких моментов полного, абсолютного счастья, когда барьеры между ними падали и Лиам чувствовал себя по-настоящему любимым.

Очередной «гений» покинул их лабораторию в начале июня. Карл Бергман — высокий, широкоплечий швед с пронзительными голубыми глазами и репутацией восходящей звезды в области нейробиологии. Александр был в восторге от него, и принял в команду, хоть профиль и был отличным от его деятельности. Он восхищался его теорией, его стилем работы, его свободным, раскованным общением. Они проводили вместе часы, обсуждая перспективы исследований, строя амбициозные планы.

Лиам не доверял Карлу с первого дня. Было что-то слишком отточенное в его манере держаться, слишком продуманное в его репликах. И когда Бергман начал намекать на необходимость расширения группы и привлечения «своих людей», Лиам понял, в чем подвох.

Три недели кропотливой работы, десятки звонков, разговоры с бывшими коллегами Бергмана из Стокгольма и Цюриха — и картина стала ясной. Карл не был ученым в полном смысле этого слова. Он был, скорее, хищником в мире науки, выискивающим перспективные исследования, вкладывающим в них минимум усилий, а затем собирающим все лавры. Он окружал себя талантливыми, но неуверенными в себе исследователями, чьи идеи мог присваивать. А затем, когда проект начинал приносить результаты, избавлялся от них под разными предлогами.

Александр был идеальной мишенью — блестящий ум, обширные связи в научном мире, доступ к грантам и, что самое главное, ослепляющая вера в людей.

Лиам не стал тратить время на угрозы или шантаж. Он просто пригласил Бергмана на ужин — без Александра, только вдвоем. Заказал лучшее вино, поддерживал легкую беседу, а затем, когда принесли десерт, по привычной схеме выложил перед ним папку. В ней были копии писем от его бывших коллег, копии интервью, документы о патентных спорах, которые Бергман старательно скрывал.

«Я не буду просить вас уйти, — сказал Лиам, наблюдая, как краска отливает от лица шведа. — Не буду угрожать разоблачением. Я просто хочу, чтобы вы знали: я вижу вас насквозь. И буду следить за каждым вашим шагом. За каждым словом, сказанным Александру. За каждой строчкой в ваших отчетах».

Бергман продержался еще три дня. А потом сам подал заявление об уходе, сославшись на «непреодолимые разногласия в методологии» и «невозможность работать в такой токсичной атмосфере».

Александр был в ярости. Обвинял Лиама в ревности, в неспособности оценить настоящий талант, в мелочности и тирании. Кричал о том, что Лиам снова разрушает его мечты, что это он, своим недоверием и контролем, создает ту самую «токсичную атмосферу», о которой говорил Бергман.

Лиам слушал молча. Не оправдывался, не пытался объяснить. Что толку? Александр не хотел знать правду. Ему было проще верить в злого, ревнивого Лиама, чем признать, что его собственная доверчивость снова едва не привела к катастрофе.

И разве это не было своего рода любовью — позволять Александру ненавидеть себя? Принимать на себя всю боль его разочарований, все удары его гнева? Стать тем единственным человеком, на которого можно выплеснуть всю горечь, всю усталость, всю неуверенность, накапливающуюся за годы работы в безжалостном мире науки?

Лиам был готов быть кем угодно для Александра. Злодеем в его личной драме. Тираном, от которого нужно защищать молодые таланты. Ревнивым, жестоким партнером, которого терпят только из-за его денег и связей.

Кем угодно — лишь бы оставаться рядом. Лишь бы иметь право охранять его. Лишь бы видеть, как он светится. Лишь бы слышать его дыхание ночью, чувствовать тепло его тела, знать, что он рядом — живой, настоящий, всё еще способный так сильно любить свою науку и его... Лиама, несмотря на все предательства и разочарования.

Лиам слишком сильно любил Александра, чтобы отказать ему в такой маленькой шалости — как «Ненавидеть Лиама Хоффмана».

В конце концов, разве не это и есть настоящая любовь — позволять любимому человеку быть собой, со всеми его слабостями и заблуждениями? Принимать его целиком, даже если часть его существования строится на иллюзиях?

И пока Александр мог творить, исследовать, двигать науку вперед — Лиам был готов оставаться чудовищем в его глазах. Это казалось справедливой ценой за счастье быть рядом с единственным человеком, который когда-либо имел значение.