Глава 3.

«15 сентября 2010 года.

Эта ночь изменила всё. Я не знаю, как это описать, хотя обычно слова даются мне легко. Но сейчас — только путаница и трепет в груди.

Лиам позвал меня на вечеринку. Долго уговаривал, смотрел этими своими невозможными глазами, убеждая, что его «вектор интересов давно сменился» (его собственные слова), и теперь без кого-то по-настоящему интересного и знающего ему «не выжить в этой цитадели разврата и алкогольной гонке». Я смеялся, отнекивался, но внутри всё замирало от одной мысли, что он выбрал МЕНЯ.

Он приехал на спортивном BMW, сверкающем в вечерних сумерках, как какой-то инопланетный корабль посреди нашего унылого университетского квартала. Конечно же, выглядел потрясающе в своей небрежной элегантности — выцветшие дизайнерские джинсы, белоснежная рубашка с закатанными рукавами, кожаная куртка, которая наверняка стоила как вся моя гардеробная. Я почувствовал себя нелепым, неуклюжим в своих потёртых брюках и старом свитере, который который мне передала мама. Хотел даже извиниться и отменить всё в последний момент, но Лиам только окинул меня взглядом и сказал: «Выглядишь как настоящий интеллектуал. Идеально».

И я поверил. Боже, я действительно поверил.

Вечеринка была в огромном доме, в пригороде. Как оказалось, в родовом гнезде семейства Хоффман. Я никогда не видел такого особняка, даже в кино. Мраморные полы, винтовая лестница из красного дерева, огромные, от пола до потолка, окна с видом на частное озеро. Там было, наверное, человек пятьдесят — холёные студенты из богатых семей, аспиранты с безупречными резюме, молодые профессора с блестящими перспективами.

Я хотел уйти сразу же. Почувствовал себя самозванцем, нищим провинциалом, студентом-стипендиатом среди этой золотой молодёжи. Но Лиам держал меня за руку!!! ДЕРЖАЛ ЗА РУКУ! Представлял своим друзьям, рассказывал, что я «гениальный физик» и «будущий нобелевский лауреат». Люди улыбались, кивали, задавали вопросы. Некоторые, казалось, даже искренне интересовались моими исследованиями. А я смотрел на свою руку в его руке и не мог поверить, что это происходит со мной.

Я, Александр Райнер, закомплексованный студент с вечно опущенными глазами, который два года тайно вздыхал по самому красивому и популярному парню факультета — и вот я здесь, в центре внимания, и Лиам Хоффман смотрит на меня так, будто я — сокровище, которое он, наконец, нашёл.

А потом Лиам показал мне библиотеку его отца. Боже, какая коллекция! Первые издания классиков, редкие монографии, книги с автографами самих авторов. Я почувствовал себя как в храме. Мы провели там час, просто разговаривая о науке, о книгах, о музыке. Он слушал меня так внимательно, будто каждое моё слово последняя инстанция истины. Я никогда в жизни не чувствовал себя таким значимым, таким... видимым.

И потом... потом он поцеловал меня.

Это случилось, когда я рассказывал о теории струн, увлечённо жестикулируя. Он просто шагнул ближе, взял моё лицо в свои ладони и прижался к моим губам. Время остановилось. Вселенная схлопнулась до одной точки — до места, где его губы касались моих.

Я не знаю, что делать. Что думать. Я никогда... Я всегда знал, что я... что меня привлекают мужчины. Но Лиам... Лиам казался несбыточным. Немыслимо. Я похоронил эту часть себя так глубоко, что почти забыл о её существовании. Запер её на сто замков, спрятал ключи, убедил себя, что наука — единственная любовь в моей жизни.

А теперь Лиам Хоффман... невероятно красивый, баснословно богатый, безгранично уверенный в себе Лиам Хоффман, целует меня в библиотеке своего отца, и я чувствую, будто моё сердце сейчас выпрыгнет из груди. Будто все эти годы я был под водой, и только сейчас сделал первый глубокий вдох.

Он сказал, что думал обо мне с первого дня. Что никогда не встречал никого подобного мне.

«Ты настоящий, Алекс, — сказал он, проводя пальцем по моей щеке. — В мире, полном подделок, ты — подлинник».

Я не знаю, могу ли я ему верить. Не знаю, готов ли я к этому. Я боюсь, что это сон, и я проснусь в своей тесной комнате в общежитии. Или хуже — что это какая-то жестокая шутка, и завтра весь университет будет смеяться над наивным парнем, который поверил, что Лиам Хоффман мог заинтересоваться им.

Но я знаю, что не могу перестать думать о нем. Никогда не мог... О его губах, мягких и настойчивых одновременно. О его словах, которые звучат в моей голове снова и снова, как самая прекрасная мелодия. О том, как он смотрел на меня, будто я самое удивительное, что он когда-либо видел.

Может быть, это безумие. Может быть, я пожалею об этом. Но сегодня, впервые за долгое время, я чувствую себя полностью живым. И я хочу верить, что это настоящее...»

Александр закрыл дневник, его руки слегка дрожали. Он помнил тот вечер так ясно, будто это было вчера, а не пятнадцать лет назад лет назад. Первый поцелуй с Лиамом в окружении старинных книг, словно сама наука благословляла их союз. Запах кожаных переплётов и дорогого одеколона Лиама, смешивающийся с ароматом старых книг. Тот третьекурсник, каким Александр был тогда — нескладный, неуверенный, с акцентом, который он безуспешно пытался скрыть, не мог поверить в своё счастье.

Александр помнил, как шёл домой после той вечеринки — не на такси, которое предлагал Лиам, а пешком, несмотря на пятимильное расстояние до кампуса. Ему нужно было время, чтобы осмыслить произошедшее, чтобы позволить эйфории захлестнуть его полностью. Он шёл и улыбался как безумный, касаясь пальцами губ, будто пытаясь сохранить ощущение поцелуя. Проходящие мимо люди, должно быть, принимали его за сумасшедшего или пьяного — румяного, с блестящими глазами, то смеющегося, то вдруг останавливающегося посреди тротуара, глядя в никуда, переживая заново каждый момент прошедшего вечера.

В ту ночь он почти не спал. Писал это дневниковое признание до рассвета, перемежая слова зарисовками — глаза Лиама, его руки, контур губ. В голове звучала музыка, хотя в комнате было тихо. Александр впервые чувствовал себя не просто живым, а достойным этой жизни, этого счастья, этой головокружительной, сметающей все преграды влюблённости.

Сейчас, спустя годы, читая эти строки, написанные чужим почерком, таким юным, таким порывистым, с нажимом на бумагу, выдающим бурлящие эмоции, Александр чувствовал горькую нежность к себе двадцатиоднолетнему. К тому мальчику с горящими глазами, который еще не знал, что его ждёт впереди. Мальчику, который верил в чистоту намерений Лиама, в его искренность, в то, что их отношения будут чем-то особенным, исключительным, вечным.

Тот Александр, в своём старом свитере, не видел, каким на самом деле был Лиам Хоффман. Не замечал расчётливого блеска его глаз, снисходительной улыбки, тщательно отрепетированных жестов и слов. Тот Александр видел только принца из сказки, спустившегося в его скромный мир, чтобы вознести его на небеса.

«Как же я был наивен», — подумал Александр, проводя пальцем по чернильным строчкам.

И всё же...

Всё же в глубине души он завидовал тому юноше. Той способности любить без оглядки, верить безоговорочно, отдаваться чувству целиком, без остатка. Той юношеской уверенности, что первая любовь — она единственная и навсегда, что розовый туман перед глазами никогда не рассеется, что дрожь в коленях не пройдёт с годами.

Тот Александр, окрылённый первым настоящим поцелуем, о котором мечтал несколько долгих лет, не мог предвидеть, как быстро все изменится. Как быстро он из сокровища превратится в трофей, из возлюбленного — в инструмент, из равного — в зависимого. Он не знал, как попадёт во власть богатого пижона с его подарками, загородными домами и обещаниями о поездках на экзотические курорты. С его контролем, ревностью и жестокими шутками. Тогда наивный Александр не знал, что это не «мило», и не «проявление чувств» а методичное исключение из жизни Алекса любого, кто мог испортить идеальный план.

Но может быть, даже если бы он знал... Может быть, даже тогда, в той библиотеке, предупреждённый о том, что произойдёт, он все равно бы не отстранился от Лиама. Все равно бы позволил себе утонуть в его глазах и потеряться в его поцелуе.

Потому что тогда, 15 сентября 2010 года, Александр Райнер был абсолютно, безоговорочно счастлив. И даже спустя пятнадцать лет, даже зная, чем все закончится, он не мог не завидовать этому счастью.

Его мобильный телефон снова зазвонил. Александр посмотрел на экран, ожидая увидеть имя Софи, но вместо этого высветился незнакомый номер.

— Алло? — осторожно сказал он.

— Профессор Райнер? — раздался женский голос с легким акцентом. — Меня зовут Софи Дюран, я из Европейской организации по ядерным исследованиям. ЦЕРН.

Александр выпрямился.

— Да, слушаю вас.

— Мы получили информацию о результатах вашего последнего эксперимента. Впечатляюще. Наш директор хотел бы обсудить возможное сотрудничество. Ваша теория может иметь огромное значение для наших исследований.

— ЦЕРН? Во втором часу ночи? Бред! Как вы узнали о результатах? — резко спросил Александр. — Мы их ещё не то что не публиковали, но даже не предоставили данные в попечительский совет.

На другом конце линии возникла недолгая заминка.

— У нас есть... источники в академической среде. Информация подобного масштаба быстро распространяется, профессор.

Что-то в её тоне насторожило Александра. Слишком гладко, слишком быстро.

— Кто дал вам мой номер?

Еще одна пауза.

— Один из ваших коллег. Послушайте, профессор, я понимаю вашу осторожность, но мы предлагаем вам уникальную возможность. ЦЕРН готов предоставить вам все необходимые ресурсы

— Благодарю за предложение, мисс Дюран, — голос Александра звучал с насторожённостью и подозрением. — Но я предпочитаю обсуждать такие вопросы после публичного заявления о наших результатах. Пришлите мне, пожалуйста, официальное письмо с деталями возможного сотрудничества.

— Конечно, профессор, — ответила Софи, но в её голосе слышалось разочарование. — Однако должна предупредить, что в нашей области скорость имеет решающее значение. Другие группы могут опередить вас...

— Это риск, на который я готов пойти, — твёрдо сказал Александр, быстро решив для себя, что это точно не проверка от университета. — Наука требует тщательности, а не спешки.

После окончания разговора Александр задумчиво положил телефон на стол. Слишком много совпадений для одного вечера: прорыв в исследованиях, настойчивость Лиама и теперь этот странный звонок из ЦЕРНа.

Он снова взял дневник и открыл его на середине.

...

"15 декабря 2010 года.

Сегодня три месяца, как мы с Лиамом вместе. Полгода самого странного, самого яркого периода моей жизни.

Он подарил мне золотые запонки с выгравированной формулой моей теории — кто бы еще мог додуматься до такого идеального подарка? Мы поужинали в ресторане на крыше, с видом на весь Бостон. Лиам заказал шампанское, произнес тост за нас, за науку, за будущее. За меня – Александра Райнера, его парня. Даже звучит как сказка о золушке.

Я никогда не думал, что буду так счастлив. И никогда не думал, что буду так напуган своим счастьем.

До сих пор помню наш первый раз...»

Алекс листнул несколько листов назад, помня, что это случилось за месяц до запонок.

— Где то тут... — переворачивая страницу за страницей, бормотал он, — Да... Вот!

« 17 ноября 2010 года

Мы возвращались с конференции под проливным дождём. К моменту, когда добежали до моего общежития, промокли насквозь. В тесной обшарпанной комнате я протянул ему полотенце, наши пальцы соприкоснулись, и что-то изменилось в воздухе между нами.

«Алекс», — прошептал он, и в этом шёпоте было больше вопроса, чем утверждения.

Я не помню, кто сделал первый шаг. Помню только его губы — мягкие, настойчивые, с привкусом дождя и кофе. Помню, как дрожали его руки, расстёгивая пуговицы на моей рубашке, как судорожно он вздохнул, когда я прикоснулся к его груди.

Никогда не забуду его глаза — затуманенные страстью и какой-то пронзительной уязвимостью, когда он отдался мне. Великолепный, уникальный Лиам в моих руках, доверчиво распахнутый, беззащитный. Каждый его стон, каждый стон моего имени, срывающийся с его губ, врезался в память, словно высеченный на камне.

В тусклом свете настольной лампы его кожа казалась золотистой, идеальной. Я чувствовал себя варваром, посягнувшим на античную статую, и одновременно повелителем вселенной, когда он выгибался подо мной, когда дрожал и цеплялся за мои плечи.

«Александр», — выдыхал он, — «Александр...»

Он стал моим миром, в этой точке соприкосновения наших тел, в этой обшарпанной комнате, в его хриплом дыхании. Я растворялся в нем и одновременно становился сильнее, чем когда-либо.

После, когда мы лежали в полумраке, нежась в объятиях друг друга, он улыбнулся и сказал: «Теперь ты мой».

А я подумал, что это он мой. Полностью и безраздельно. Подумал, но сказать — не смел».

Алекс вернулся к декабрю. Ему хотелось прочувствовать всю ту боль и разочарование вновь. Хотелось напитаться ей, чтобы завтра, когда он встретится в университете с Лиамом, быть достаточно смелым и уверенным отказать ему.

«27 декабря 2010 года.

Последнее время Лиам постоянно говорит, что я должен быть смелее с моей теорией, что мне пора выходить на международный уровень. Он организовал мне выступление на конференции в Берлине следующей весной. Говорит, что уже связался с несколькими важными людьми, которые заинтересованы в моей работе.

Я благодарен ему за это, правда. Но иногда меня настораживает его настойчивость. Когда я сказал ему, что хочу еще раз перепроверить некоторые расчёты перед публикацией, он почти рассердился. Сказал, что я слишком осторожен, что в науке нужно быть смелым, идти на риск.

Может, он прав? Может, я действительно слишком боюсь?

А еще меня беспокоят вопросы, которые Лиам начал задавать о практическом применении моей теории. На позапрошлой неделе он спросил о возможности использования квантовой запутанности для передачи информации, для шифрования. Вчера он даже спросил, можно ли на основе моей теории создать новый тип вычислительной системы.

Я ответил, что теоретически — возможно. Но мы еще очень далеки от практического воплощения

Странно, но после этого разговора он стал еще более внимательным, еще более любящим. Сегодня ночью, когда мы лежали в постели, он прошептал, что я — его сокровище, его гений, его будущее.

Я хочу верить ему. Хочу верить, что всё это — по-настоящему. Что я заслуживаю этого счастья».