Глава 2.

«3 сентября 2008 года. Кембридж, штат Массачусетс, США, MIT.

Сегодня первый день в MIT. Всё такое необычное. Кампус огромный, студенты уверенные, громкие. Я боюсь открыть рот, чтобы не выдать свой акцент. На вводной лекции познакомился с парнем по имени Лиам Хоффман. Он из тех американцев, у которых, кажется, всё есть с рождения. Но он был вежлив со мной. Даже сказал, что бывал во Флориде.

Профессор Гринберг впечатляет. Его лекция по квантовой механике была потрясающей. Он говорил о запутанных частицах — как две частицы, разделённые огромными расстояниями, всё равно остаются связанными. Изменение состояния одной мгновенно влияет на другую, независимо от расстояния между ними. «Призрачное дальнодействие», как называл это Эйнштейн.

Я не могу перестать думать об этом. О том, как мы все связаны невидимыми нитями. Как то, что происходит здесь, в Кембридже, может повлиять на маму в Старке. Как я меняюсь с каждым днём здесь, и как это меняет мою связь с домом.

Завтра первый семинар по теоретической физике. Надеюсь, я не опозорюсь. Но я не могу сосредоточиться ни на чём, кроме Хоффмана. Он действует на меня как удав на мышку. То, как он смотрит, как держится, как говорит — всё в нём меня притягивает.

Господи, что со мной происходит? Я ведь приехал сюда учиться, а не...

Нет, это точно не любовь. Любовь? Смешно даже подумать.

Я помню, как мама всегда говорила: «Алекс, сначала диплом, потом сердечные дела». И она права, конечно, права. Я здесь для того, чтобы она могла гордиться мной, чтобы хоть как-то отплатить ей за всё, что она сделала.

А что такое любовь вообще? Просто коктейль из дофамина, серотонина и окситоцина — чистая биохимия. Мы, физики, должны быть выше этого, разве нет? Хотя... даже квантовые частицы находят свои пары. Иногда я представляю себя такой частицей — одинокой, затерянной в огромной Вселенной MIT.

В школе я всегда подшучивал над девчонками, вздыхающими по футболистам. «Ой, Джейк сегодня посмотрел на меня на перемене!»

И вот я сам...

Если бы те ребята из Старка видели меня сейчас, со мной бы точно случился приступ словесного недержания и неловких шуток.

«Хей, парни, помните того заучку Алекса? Так вот, теперь он влюблён в парня с обложки журнала «Американский гений»!» — А потом я бы, конечно, добавил, что это чисто платонически и из научного интереса.

Но если серьёзно — это просто восхищение. Хоффман воплощает всё то, чем я никогда не был: уверенность, харизму, непринуждённость. Это как встретить живую легенду, когда ты всю жизнь был фанатом. Конечно, это впечатляет.

К тому же, какие у меня шансы? Ноль, умноженный на ноль, возведённый в степень невозможности. Но знаете что? Это даже хорошо. Потому что настоящие открытия делаются теми, кто смотрит на звёзды, а не на своих соседей по аудитории.

Мама не для того работала на двух работах, чтобы я здесь размышлял о чьих-то глазах цвета... кстати, какого они цвета? Не то чтобы я заметил или запомнил. Ну ладно, они карие. Чисто для научной точности.

Нет, я определённо не влюблён. Просто немного очарован. Как физик, наблюдающий редкое явление. Только и всего».

Александр закрыл дневник, потёр нос, запрещая себе даже допустить мысль о слезах об этом человеке, и вновь открыл блокнот на рандомной странице.

«10 ноября 2009 года.

Сегодня Лиам пригласил меня на ланч в университетское кафе. Я был удивлён — у него столько друзей, зачем ему общаться со мной? Но он сказал, что ему интересно узнать обо мне. О том, как я попал в MIT».

— Господи, какой же я был идиот, — пробормотал Александр, проводя пальцем по выцветшим строчкам. — Такой... доверчивый.

«Я рассказал ему о маме, о нашей маленькой квартире, о том, как она работала на трёх работах, чтобы я мог заниматься с репетиторами. О том, как я выиграл Международную олимпиаду по физике, и как это изменило всё».

— И зачем я всё это ему выложил? — Александр покачал головой. — Выдал все свои слабости, всю подноготную. Молодец, Алекс, просто молодец.

«Лиам слушал с таким интересом, задавал вопросы. Он совсем не похож на того избалованного богатого мальчишку, каким я его представлял. Он умный, внимательный. И у него прекрасное чувство юмора».

— А глаза такие искренние-искренние, — с горечью усмехнулся Александр. — Как же он виртуозно играл.

«Он пригласил меня на вечеринку в пятницу. Я отказался. Сказал, что у меня много работы. Правда в том, что я боюсь. Боюсь этих студенческих вечеринок, где все знают, что сказать, как себя вести. Где я буду выглядеть ещё более чужим, чем обычно».

— И правильно боялся! Хоть в чём-то твоя интуиция работала, — он отсалютовал бокалом своему прошлому «я».

«Но не только это меня пугало. Я абсолютно не умею пить. Сразу становлюсь болтливым и отпускаю неуместные шуточки. Страшно представить что будет, если я в присутствии однокурсников и его девушки сболтну лишнего.

Нет...

Чем дальше, тем лучше».

— Что же ты не послушал себя, Алекс? — прошептал Александр. — «Чем дальше, тем лучше» — единственная правильная мысль в этом дневнике.

«13 ноября 2009 года.

Хоффман подошёл сегодня вновь. Он очень смущался. Как же это было красиво».

— Красиво?! — Александр издал короткий смешок. — Оскар ему нужно было дать, а не считать красивым.

«Он попросил о помощи, разобрать тему, что не понял на лекции по математическому анализу».

— Не понял он... Как же, — Александр допил вино и раздражённо поставил бокал на столик. — Единственное, чего он не понимал — это почему я такой наивный.

«Каким надо быть сильным, чтобы, будучи таким популярным, признаться в слабости и просить о помощи. Я решил его контрольную за пол часа, и Лиам не знал, как и благодарить. Почему то он заговорил о том, как ему тяжело и его девушка не понимает его любви к физике. Жаловался, что и рассказать некому. Популярным людям нужны кто-то вроде меня, кто не осудит, выслушает и поддержит. Ведь его друзья думают только о вечеринках».

— А я слушал, открыв рот, — Александр закрыл глаза. — Не о вечеринках они думали, Алекс. О том, как использовать таких дураков, как ты.

«Жаль, друзья позвонили, напомнить о вечеринке, прервали наше свидание. Черт... нет! Это было не свидание».

...

Александр закрыл дневник и выпил остаток вина одним глотком. Те первые записи были такими наивными, полными надежды. Полными доверия. До того, как он узнал, кем на самом деле был Лиам Хоффман. До того, как он узнал цену этому доверию.

С дневником в руках он поднялся и, пошатываясь, направился на кухню. Красное пятно на запястье, след от вина или, может, чего-то более глубокого? Он поставил бутылку на столешницу с таким грохотом, что сам вздрогнул. Снова наполнил бокал до краёв. Слишком полный — несколько капель пролились на пол.

Устроившись в мягком кресле у окна, он раскрыл дневник наугад, но тут же захлопнул его. Смотреть на эти строчки было физически больно. Этот почерк: аккуратный, старательный, с наклоном влево. Почерк человека, который верил, что если всё делать правильно, то жизнь обязательно отблагодарит.

— Чёртов романтик, — процедил Александр, обращаясь к молодому Алексу, который написал эти строки. — Это ты виноват. Ты со своими дурацкими надеждами, со своей верой в людей. Со своей... — он сделал большой глоток, — ...влюблённостью.

Делая жадные глотки, Александр радовался пробегающему в горло холоду..

— Думал, что особенный? Что он выбрал тебя из всех? — Александр горько усмехнулся. — Как же ты был прав, когда писал «Чем дальше, тем лучше». Почему, почему ты не послушал себя?

Он смотрел на огни города за окном. Такие же далёкие и недоступные, как счастье, в которое он когда-то верил. Которое, тот наивный Алекс Райнер, с его идеализмом и открытым сердцем, считал возможным.

— Ты ведь должен был быть умнее, — прошептал он, сжимая дневник так, что костяшки пальцев побелели. — Ты же был чёртовым гением. Как ты мог быть таким... таким...

Слово «глупым» повисло в воздухе, но Александр не произнес его. Вместо этого он сделал еще один глоток. Вино уже не казалось таким холодным.

Александр сделал еще один глоток вина, ощущая, как алкоголь притупляет острые края воспоминаний. Дневник лежал на его коленях — тяжёлый, как надгробная плита, под которой похоронены все его юношеские мечты.

— Знаешь, Алекс, — тихо произнес он, поглаживая потрёпанную обложку, — Ты ведь сам это выбрал. Сам бросился в омут с головой, когда все знаки указывали на опасность.

Он снова открыл дневник, перелистывая страницы. Записи становились длиннее, эмоциональнее. Почерк — неряшливее, будто спешил записать каждую деталь встреч с Лиамом, каждое слово, каждый взгляд.

«20 ноября 2009 года.

Сегодня Лиам сказал, что я единственный, кто его по-настоящему понимает...»

— Конечно, — фыркнул Александр. — А я, как последний дурак, купился.

Он перевернул еще несколько страниц.

«12 декабря 2009 года.

Мы проговорили до трёх ночи. Он расстался с очередной девушкой. Сказал, что она требовала слишком много его времени, а ему нужно сосредоточиться на учёбе...»

Александр горько рассмеялся, запрокинув голову.

— О, учёба! Это, конечно, была главная причина. А не то, что ты, как последний идиот, делал за него все задания.

Он сделал большой глоток, почти опустошив бокал.

— Я ненавижу тебя, — прошептал он, сжимая дневник. — Ненавижу за твою слепоту, за твою готовность верить в сказки. За то, что ты подставил нас обоих.

Александр резко поднялся, покачнувшись. Кухня слегка плыла перед глазами. Он подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Город внизу был равнодушен к его боли, к его гневу, к его разочарованию. Как и Лиам был равнодушен к тому юному Алексу, который смотрел на него влюблёнными глазами.

— Я был всего лишь удобным инструментом, — сказал он в пустоту комнаты. — Репетитором, который не требовал оплаты. Который был готов отдавать, не прося ничего взамен. Наивный, влюблённый идиот.

Он вернулся в кресло, снова наполнил бокал до краёв. Дневник раскрылся на одной из размытых от слез страниц.

«3 февраля 2011 года.

Сегодня я узнал правду. Все это время...»

Александр захлопнул дневник, не в силах читать дальше. Он помнил этот день так ясно, словно это было вчера. Помнил каждое слово, каждый взгляд. Помнил боль, такую острую, что казалось, она разорвёт его на части.

— Ты заслужил это, — прошептал он, словно обращаясь к тому юноше, которым был тогда. — Ты был слишком наивен для этого мира. Слишком открыт. Слишком... искренен.

Он допил вино и отставил бокал. Пустая бутылка на столе смотрела на него с немым укором. Как и дневник — свидетель его унижения, его разочарования, его прозрения.

— Это ты виноват, — повторил Александр, глядя на свое отражение в оконном стекле. — Ты и твоя вера в людей. Твоя вера в Лиама.

Но даже сквозь хмельной туман он понимал, что обвиняет не того. Не тот наивный мальчик был виноват, а тот, кто злоупотребил его доверием. Тот, кто видел его чувства и использовал их в своих целях.

И, может быть, немного виноват был нынешний Александр, который так и не смог отпустить эту боль, простить того мальчика за его наивность и доверчивость. Который до сих пор носил в себе эту рану, не позволяя ей затянуться.

С этой мыслью он прижал дневник к груди и закрыл глаза. Завтра он снова спрячет его в ящик, а с ним и воспоминания о том, каким был когда-то. О том, как умел любить и верить. И, возможно, когда-нибудь он найдет в себе силы не только ненавидеть того юного Алекса, но и простить его.

А пок, пусть вино делает свою работу, погружая в благословенное забытьё, где нет ни боли прошлого, ни страха перед будущим. Только настоящее, с его тупой, привычной пустотой.

Его телефон зазвонил снова. На этот раз это была Софи, его аспирантка. Умная, преданная науке девушка, которая напоминала ему его самого в том возрасте.

— Профессор Райнер? — её голос звучал взволнованно. — Вы не поверите! Результаты эксперимента — они подтверждают вашу теорию! Частицы действительно сохраняют запутанность даже при интерференции с третьей частицей!

Александр выпрямился, его научное любопытство моментально вытеснило личные переживания.

— Ты уверена? Вы проверили все параметры?

— Три раза! Я всё документировала, могу отправить вам данные прямо сейчас. Это... это прорыв, профессор! Вы были правы!

Александр почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Если результаты подтвердятся, это могло означать революцию в квантовой физике.

— Отправь мне данные, Софи. Я посмотрю прямо сейчас, — сказал он, уже двигаясь к своему компьютеру, алкоголь казалось, мгновенно испарился из его крови, зрение стало чётким, а разум ясным.

— Уже отправляю. И, профессор... поздравляю. Это потрясающе.

Александр улыбнулся. Впервые за день. Наука всегда была его спасением, его истинным домом.

— Спасибо, Софи. Но давай не будем праздновать раньше времени. Наука требует скептицизма.

Он положил трубку и нажал кнопку монитора. Через минуту пришло письмо с прикреплёнными файлами данных. Александр погрузился в работу, анализируя графики, проверяя расчеты. Софи была права — результаты выглядели многообещающими.

Два часа пролетели незаметно. Когда Александр оторвался от экрана, было уже за полночь. Он потер глаза и откинулся в кресле. Результаты действительно подтверждали его теорию. Это могло стать его величайшим научным достижением.

И именно сейчас, в момент потенциального триумфа, появился Лиам Хоффман с его чёртовым сотрудничеством.

Совпадение? Или очередная игра судьбы?

Александр снова взял дневник. Он хотел вспомнить, как всё начиналось — и как закончилось. Он пролистал несколько страниц вперед, до записей после той самой вечеринки.