Глава 22

   Харрисон

   Я со стоном открываю глаза. У меня нет сил даже пошевелиться.

   Желудок скручивает, но, должно быть, я уже начинаю привыкать к этим кошмарам. Меня больше не тошнит каждый раз, но это не значит, что жуткие образы не преследуют меня и в часы бодрствования.

   На этот раз целью был судья, и созерцание того, как демон в десятый раз вырывает его внутренности, явно не входило в мои планы на эту неделю. Будь этот демон профессиональным рестлером, это стало бы его коронным приемом — уж больно часто он его применял.

   Боже, я чувствую себя ужасно. Я чертовски устал. Я не могу спать, разве что урывками, которые тут же перебиваются бесконечной кинолентой того, как Корделия Кроушенкс рыщет по Лондону, верша месть над всеми приспешниками доктора Уайта.

   А их было немало.

   Кошмары длятся уже несколько месяцев, с тех пор как Сэм уехал в Йоркшир. Я испробовал все мыслимые уловки, народные средства, заклинания и заговоры. Дошел даже до снотворных, которых обычно избегаю, потому что от них моя магия становится вялой и непредсказуемой, но нет. Толку ноль. Корделия твердо вознамерилась показать мне свои «лучшие хиты», и у меня, судя по всему, нет выбора.

   По крайней мере, я предполагаю, что это она навязывает мне эти воспоминания. Я понятия не имею, почему это происходит, а мой мозг слишком измотан и затуманен, чтобы продолжать пытаться разобраться в этом. Сейчас я функционирую на автопилоте.

   Я медленно переворачиваюсь и морщусь. Мочевой пузырь явно не позволит мне долго валяться в изнеможении, так что я заставляю себя встать и, пошатываясь, как пьяный, бреду в ванную.

   Что бы я только ни отдал за восемь часов блаженного, непрерывного сна без сновидений.

   Я справляю нужду, мою руки и чищу зубы — именно в таком порядке, — после чего стягиваю с кровати одеяло и плетусь в гостиную.

   Она украшена вечнозелеными растениями к Йолю — папы приезжали в Лондон, чтобы отпраздновать его вместе со мной. Отсюда и новая ярко-красная пижама с веточками остролиста и омелы, которая чудовищно диссонирует с моими волосами.

   Я начинаю задумываться: то ли один из моих пап (а может, и оба) страдает дальтонизмом, то ли они делают это нарочно.

   Плюхнувшись на диван, я натягиваю на себя одеяло и тянусь за пультом. Может, какое-нибудь бессмысленное телешоу заставит меня заснуть от скуки.

   Остается только надеяться.

   К счастью, мне не нужно работать. Я закончил последние заказы за несколько дней до Йоля и откроюсь только в новом году. Сегодня День подарков... или около того. Я потерял счет времени.

   Мы с Сэмом общаемся каждый день с тех пор, как он уехал на север к матери. В каком-то смысле приятно выстраивать дружбу без всякого давления, хотя я почти уверен, что мы уже перешли в категорию «больше, чем друзья». Даже если мы не зашли дальше тех нескольких потрясающих поцелуев.

   Восстановление его мамы, похоже, идет успешно. Она выглядит счастливой. На Рождество Сэм прислал мне их общее фото, а еще снимок, где его мама и Трев смеются, разрывая праздничную хлопушку.

   Это был милый фрагмент их жизни, и я не мог не поймать себя на мысли, что хотел бы оказаться там, рядом с Сэмом.

   Я скучаю по нему.

   Прошло уже столько времени, что я начинаю гадать, вернется ли он вообще. Знаю, это эгоистично. Он нужен матери, и должен убедиться, что с ней всё в порядке. Но я ничего не могу поделать с тихим голоском в глубине сознания, который твердит, что Сэм в итоге решит вовсе не уезжать из Лидса.

   По прошествии стольких месяцев его частный бизнес практически развалился, и потребуется много времени, чтобы восстановить его. Он также упомянул, что у него осталось всего несколько месяцев на аренду своей квартиры. Нет смысла продолжать платить арендную плату за недвижимость, в которой он не живет, а если ему негде жить и не к чему вернуться — зачем ему вообще возвращаться?

   Не то чтобы он вернется ради меня. Ладно, да, мы стали друзьями, но я ведь не был с ним до конца честен. Я могу болтать о своей магии, детстве, отцах, но я всё еще не рассказал ему о матери, об обстоятельствах моего усыновления и о связях с семьей Кроушенкс. Я не рассказывал ему о кошмарах. Он знает, что у меня проблемы со сном и мне часто снятся плохие сны, но я не вдавался в подробности. И чем больше проходит времени, тем труднее сказать ему правду.

   Что, если он решит, что больше не хочет быть друзьями?

   Ненавижу свой мозг прямо сейчас.

   Я так сильно хочу спать, что, пожалуй, просто полежу здесь и поплачу. Я как раз подумываю о том, чтобы именно так и сделать, когда снизу доносится звонок в дверь.

   Я твердо намерен проигнорировать визитера в надежде, что он уйдет, но звонок продолжает звонить и звонить. Если бы я не был так измотан, а моя магия не барахлила из-за этой самой усталости, я бы всерьез подумал о том, чтобы превратить этого настойчивого звонаря в жабу. Будь у меня хоть малейшее представление о том, как это делается. Надо будет на днях поискать способ.

   – Аргх! – рычу я от раздражения. Неужели я не могу просто погрязнуть в своем унынии? – Иду! – кричу я, хотя они меня не слышат. Я стаскиваю себя с дивана, по-прежнему завернутый в одеяло, как буррито, и плетусь вниз. Только бы это были не Тристан и Дэнни. Они мне нравятся, но только в малых дозах, когда я в таком состоянии.

   Хотя, если подумать, Тристан писал, что они уехали в какой-то отель в Йоркшире.

   Да что такого в этом чертовом Йоркшире? Там не только жутко холодно, так они ещё и пирожные называют булочками...

   Я дохожу до двери и открываю её, заранее приготовив свой самый свирепый взгляд.

   – Что бы это ни было, мне не нуж... – я обрываю фразу на полуслове. Все мысли путаются, когда мой взгляд падает на Сэма, стоящего на пороге. Он выглядит идеально и чертовски сексуально, а я — так, словно меня только что соскребли с чьей-то метлы.

   – Привет, Колючка, я тоже по тебе скучал.

   – Ты в Йоркшире, – выпаливаю я.

   – Ну, очевидно, нет, – он усмехается.

   – Булочки — это пирожные, а твоя аренда — это лизинг. – Я хмурюсь. – Погоди, что я только что ляпнул?

   – Без понятия, – бормочет он, и его улыбка гаснет, когда он начинает пристально меня изучать. – Ты в порядке, Колючка? Выглядишь не очень.

   – Грубо.

   Его губы дергаются.

   – Можно войти?

   – Если ты не войдешь, я могу просто рухнуть прямо на пороге, – отвечаю я и покачиваюсь, пытаясь удержаться на ногах.

   Он тянется ко мне, чтобы поддержать, и в тот момент, когда его руки касаются меня, странное чувство захлестывает всё мое существо. Это напоминает мне вечеринку у Триса и Дэнни: его прикосновение заглушило чужие эмоции, которые я тогда чувствовал.

   Сейчас происходит нечто подобное. Покров чистого удовлетворения и покоя окутывает меня, и я приваливаюсь к нему, чувствуя, как тяжелеют веки.

   – Колючка? – рокочет он. Он оттесняет меня внутрь, пинком закрывая дверь, чтобы не выпускать меня из рук. – Что не так?

   – Я так устал, – жалобно скулю я.

   Обхватив меня одной рукой, чтобы удержать в вертикальном положении, он запускает другую руку мне в волосы и нежно массирует затылок — точно так же, как тогда, когда у меня была та жуткая психосоматическая головная боль. Возможно, это похоже; в конце концов, и головная боль, и бессонница были вызваны снами.

   Какое-то время мы не двигаемся. Он просто продолжает разминать мою кожу своими умелыми пальцами, а я гадаю, не пускаю ли я слюни ему на плечо. Если и так, я слишком измотан, чтобы смущаться этого.

   Будь я котом — я бы замурлыкал.

   Вместо этого у меня вырывается непроизвольный и жалко-нуждающийся стон, который, пожалуй, и есть человеческий эквивалент мурлыканья.

   Я чувствую, как он посмеивается, прижимаясь ко мне.

   – Пойдем, Колючка. Давай уложим тебя в постель.

   – Совсем не такой сценарий я себе представлял, когда думал о том, как ты скажешь мне эти слова, – бормочу я. Видимо, фильтры у меня тоже окончательно отказали.

   – Полезно знать.

   Опять же, я слишком истощен, чтобы ужаснуться сказанному.

   – И не надейся, что мы не вернемся к этому комментарию, когда ты придешь в себя, – говорит Сэм, помогая мне подняться по лестнице.

   – Куда мы идем? – мычу я.

   – В твою спальню.

   – Эта фраза тоже должна была звучать иначе.

   – Тебе нужно поспать, детка, – воркует он мне.

   – Это действительно очень разочаровывающая фантазия.

   Когда мы добираемся до моей спальни, он направляет меня к кровати и вызволяет из кокона одеяла. Я безвольно падаю на матрас, и он укрывает меня.

   – Не прекращай прикасаться, так хор-рошо, – сонно лепечу я. – Так всё прекращается.

   – Что именно прекращается? – Он скидывает пальто и сбрасывает ботинки, прежде чем залезть на кровать рядом со мной.

   – Всё, – вздыхаю я, чувствуя, как закрываются глаза. – С твоей мамой всё хорошо?

   – Об этом поговорим позже. – Он обнимает меня и притягивает к себе.

   – Ты останешься со мной? – бормочу я. – Не хочу, чтобы они возвращались.

   – Кто?

   – Сны. – Я зеваю. Он говорит что-то еще, но я уже не разбираю слов, окончательно проваливаясь в сон.

⛤⛤⛤

   Когда я просыпаюсь, в комнате темно и пусто. Я провожу рукой по другой стороне кровати и чувствую только холодные простыни.

   Должно быть, мне приснилось, что Сэм вернулся и обнимал меня. Перевернувшись на спину, я вздыхаю, чувствуя укол разочарования. Стоит быть благодарным уже за то, что я, наконец, выспался. Сон о возвращении Сэма домой — в смысле, возвращении в Лондон — бесконечно лучше привычных снов о Корделии с расчлененными трупами и реками крови.

   Я тянусь к прикроватной тумбочке, нашаривая в темноте телефон, чтобы проверить время, но его там нет. Может, оставил в гостиной. Откинув одеяло, я выхожу из спальни. Теперь, когда я поспал, я чувствую себя гораздо лучше, но очень хочу пить.

   Я тихо прокрадываюсь в гостиную и замираю, увидев Сэма, который в джинсах и футболке удобно устроился на моем диване с чашкой кофе в одной руке, положив ноги в носках на мой журнальный столик, и смотрит телевизор.

   Он поворачивается ко мне и улыбается:

   – О, ты проснулся.

   – Ты здесь.

   – Здесь. – Он подмигивает. – Думал, я — очередная фантазия?

   Дерьмо. Что именно я наплел ему, пока мой мозг давал сбои?

   – Надеюсь, ты не против, но я тут немного освоился, пока ты был в отключке.

   – Ты остался? – Я моргаю, пытаясь вспомнить события, но детали расплываются.

   – Ты сам просил.

   – Я просил? – Он кивает. – Который час?

   – Сразу после полуночи, – отвечает он, убирая ноги со стола и ставя кружку. – Ты проспал больше четырнадцати часов. – Он поднимается с дивана и направляется ко мне, его шутливое выражение лица сменяется обеспокоенным. – Как давно ты нормально не спал? Потому что это вышло далеко за рамки обычного утомления. Ты двух слов связать не мог.

   – Очаровательно, – бормочу я. – У тебя что, не бывает дней, когда ты не блещешь красноречием?

   – Постоянно. Я не отличаюсь красноречием, но перестань уходить от ответа. Как долго это продолжается?

   Я пожимаю плечами:

   – Какое-то время.

   – Почему ты не сказал мне, что всё зашло так далеко? – Он хмурится.

   – Какой в этом смысл? Ты всё равно ничего не мог сделать. Я ценю, что ты остался, но ты только что провел месяцы, ухаживая за матерью. Я не жду, что ты будешь нянчиться еще и со мной. Мне это не нужно.

   Он задумчиво смотрит на меня.

   – Расскажи мне подробнее об этих снах, о которых ты упоминал.

   – Просто плохие сны. – Я снова пожимаю плечами. Мне совсем не хочется выкладывать всю эту историю о том, как Корделия натравливала демона на людей полтора века назад.

   Он потирает челюсть, покрытую сейчас сексуальной щетиной, которую мне до безумия хочется почувствовать на своем лице. Ну, или на любой другой части тела.

   – Думаешь, это побочный эффект жизни в Лондоне? – спрашивает он.

   – Что? – Я моргаю, отрывая взгляд от его подбородка.

   – Ты вырос на ферме, окруженной полями, что позволило тебе лучше управлять своими эмпатическими способностями. Это первый раз, когда ты так долго живешь в огромном, шумном мегаполисе. Психические боли могли быть вызваны тем, что ты настраиваешься на случайные эмоциональные частоты. Я читал, что эмпатия и телепатия иногда идут рука об руку. Что, если сны, которые ты перехватываешь, не твои, а чужие?

   Он даже не представляет, насколько близок к истине.

   – Думаю, это определенно связано с моим пребыванием в Лондоне. – И это правда. Просто я не стану делиться самыми важными деталями. – Мне нужно попить. Ужасная жажда.

   Сэм направляется к кухонному уголку, достает из шкафа стакан и наполняет его водой.

   – На, выпей. У тебя, скорее всего, обезвоживание. Я поставлю чайник и заварю тебе ромашковый чай.

   – Ты действительно чувствуешь себя как дома, – с улыбкой замечаю я, забирая стакан.

   – Я бывший детектив полиции и действующий частный сыщик. Неизлечимое любопытство — это обязательное условие. Но обещаю, в личные вещи я не заглядывал. Просто провел ревизию на твоей кухне.

   Я выпиваю половину воды, пока он наполняет чайник и включает его.

   – Как дела у твоей мамы? – Я прислоняюсь к стойке и ставлю стакан рядом.

   – С ней все хорошо, она хорошо восстановилась после операции. Раз в неделю ходит в группу поддержки, у нее есть консультант, которому она может позвонить. Я буду созваниваться с ней пару раз в неделю. Работа идет, но главная хорошая новость — Трев снова стал постоянным элементом обстановки.

   Я подозрительно прищуриваюсь:

   – Что ты натворил?

   – Ничего, – невинно отвечает он, – но я, возможно, посеял пару семян. Посмотрим, взойдут ли.

   – Каких еще семян?

   – Ну, я указал маме на пару вещей, которых она в упор не замечала.

   – Тебе действительно не следует вмешиваться, – мягко говорю я.

   Но это так в духе Сэма. Хотеть позаботиться о каждом вокруг и убедиться, что все счастливы.

   – Я думал, ты останешься, чтобы встретить Новый год с мамой.

   Он качает головой:

   – Она знала, что я хочу вернуться в Лондон, и сказала, что хочет начать новый год так, как собирается его прожить. С чистого листа. Путь будет долгим, но начало положено хорошее, и, признаюсь, мне спокойнее от того, что за ней присматривает Трев.

   Я киваю.

   – Знаешь, когда ты появился сегодня утром, я подумал, что это Дэнни и Тристан.

   – Они на уик-энде, посвященном загадочному убийству, в отеле с привидениями. Дэнни прислал мне сообщение. Судя по всему, призраки там просто угарные.

   – Они на уик-энде, посвященном загадочному убийству, в отеле с привидениями? Я думал, это должен был быть романтический отдых? – Я хмурюсь. – У них очень странное представление о том, как отдыхать.

   – Не думаю, что они знали про привидений или про программу с убийством, - смеется Сэм. Он делает шаг ближе ко мне, игнорируя только что вскипевший чайник. – Знаешь, а мне нравится эта пижама. – Его взгляд скользит по моей груди, оценивая мягкий, облегающий материал, усыпанный остролистом и омелой.

   – Подарок на Йоль от пап, – отвечаю я, немного задыхаясь и чувствуя, как пульсирует член. Бедняга. В последнее время я был так измотан, что он почти не подавал признаков жизни, но пяти минут в компании Сэма хватило, чтобы он был готов отдавать ему честь. – Они думают, что это смешно. – Я сглатываю, когда он прижимается еще ближе. – Каждый год они стараются найти самые нелепые варианты, думая, что я их не надену.

   – Шутка не удалась, да? – Губы Сэма изгибаются, и, черт возьми, эта сексуальная ямочка на его щеке заставляет меня хотеть её лизнуть.

   – Это очень удобная пижама. – Мое дыхание учащается, и я уверен, что зрачки расширяются. – Растягивающаяся.

   – Вот как? – Он облизывает губы. – И вся в омеле. У язычников и виккан такие же традиции насчет омелы?

   – И что же это за традиции? – шепчу я.

   – Что я должен основательно зацеловать всё, что под ней найду.

   Блять.

   Мой самоконтроль лопается с почти слышимым звоном. Я обвиваю руками его шею, впиваясь в его рот — сплошная жажда и никакой грации. Не горжусь этим, но признаю: я карабкаюсь по нему, как по чертовому дереву. И хотя в росте у нас разницы почти нет, он кажется куда более мускулистым, чем я помнил. Он без труда опускает руки, обхватывает мои ягодицы и, приподняв, прижимает меня к столешнице.

   У меня вырывается позорный стон, когда мой стояк трется о его живот, который кажется каменным.

   – Кровать, – выдавливаю я прежде, чем наши языки сплетаются снова, и я окончательно тону в лихорадочных поцелуях.

   Сэму не нужно повторять дважды. Он тащит меня через квартиру в спальню и укладывает на кровать. Я вцепляюсь в него мертвой хваткой, не оставляя ему выбора, кроме как последовать за мной. Я стону от его восхитительной тяжести, когда он придавливает меня собой. Его руки скользят под рубашку, вверх по торсу, оставляя за собой огненный след. Каждое прикосновение обостряет мои чувства, пока я не начинаю извиваться под ним, отчаянно желая большего — больше поцелуев, больше касаний, больше кожи, просто больше. Я жажду его. Хочу всё, что он готов мне дать.

   Ни разу в жизни я не испытывал такой неистовой потребности в другом человеке. Не то чтобы меня раньше не привлекали мужчины, даже если не возникало желания переходить к действиям, но с Сэмом... я даже не могу начать объяснять, что чувствую.

   Я хватаю его футболку и задираю её ему на спину.

   – Снимай, – требую я.

   – Я. Так. И. Знал. Что. Ты. Будешь. Именно. Таким, – тяжело дыша, произносит Сэм в перерывах между поцелуями, прежде чем ненадолго отстраниться, чтобы я мог стянуть с него футболку через голову.

   Он наклоняется и включает лампу на прикроватном столике, заливая комнату мягким светом.

   – Каким таким? – выдыхаю я, когда он возвращается ко мне и принимается покусывать и посасывать мою шею.

   – Диким. Неукротимым. Будто держу огонь голыми руками.

   – Сэм! – вскрикиваю я. Я прижимаюсь бедрами к нему, нуждаясь в трении и желая, чтобы между нами было меньше преград.

   Оседлав мои ноги, он выпрямляется, давая мне место приподняться, чтобы он мог стянуть и мою рубашку. Мой взгляд скользит по его торсу, который похож на греческий шедевр, высеченный из мрамора и слегка припорошенный тёмными волосами, сужающимися к настоящему, черт возьми, прессу из шести кубиков.

   – Господи Иисусе. – Я резко вдыхаю. – Об эти штуки можно штаны до блеска оттереть.

   – Господи Иисусе? – Он усмехается. – Не думал, что это твоя религия.

   – Не моя, но ты так сильно взбил мне мозги.

   Он подтягивает меня в сидячее положение, берется за край моей рубашки и стягивает её через голову.

   – О-ох, – выдыхает он, когда его разгоряченный взгляд проходится по моей груди. Я правда не понимаю, что вызвало у него такое выражение лица. Я слишком худой, бледный как молоко, у меня совсем нет волос на груди и целая куча...

   – Веснушки, – благоговейно шепчет Сэм. – Бляять, они же тянутся до самого низа, да?

   – Тебе нравятся мои веснушки? – удивленно переспрашиваю я. – Но они же уродливые.

   – Ты шутишь? – Он толкает меня спиной на кровать, удерживая свой вес на руках и нависая надо мной. – Они... – он запечатлевает мягкий поцелуй на моей ключице, а затем следует по дорожке из веснушек вниз по моему телу, – ...великолепны. Каждая твоя частичка чертовски прекрасна, Колючка. – Он задерживается у моей груди и посасывает мои соски, сначала один, потом другой, пока я не превращаюсь в ноющее, пульсирующее, извивающееся месиво.

   – Сэм, пожалуйста, – громко стону я, хотя сам не совсем понимаю, о чем умоляю. Он отпускает сосок, оставляя его влажным и покалывающим, и продолжает свой путь вниз, оставляя укусы и поцелуи на россыпях моих веснушек.

   Мой член так тверд, что причиняет боль. Я хватаю Сэма и притягиваю к себе, завладевая его ртом и обхватывая ногами его талию, чтобы потереться о его обтянутый джинсами член. Черт, одного этого трения достаточно, чтобы у меня глаза закатились.

   Я тянусь вниз, ослабляя хватку ног, чтобы просунуть руки между нами и расстегнуть пуговицы на его джинсах, пока он пожирает мой рот. Я запускаю руку в его боксеры и слышу его стон, когда сжимаю в кулаке его длинный твердый член.

   О мой Бог.

   Впервые в жизни в моей руке член, который не принадлежит мне, и это чертовски сексуально — то, как он двигает бедрами и трахает мою ладонь. Честно говоря, я так заведен, что мог бы кончить только от этого, но у Сэма другие планы.

   Он резко отстраняется, отпуская мой рот. Я издаю протестующий звук и тянусь за его губами, но он берется за пояс моей пижамы и смотрит на меня, спрашивая разрешения.

   Я слишком далеко зашел, чтобы стесняться, поэтому энергично киваю. Он стягивает штаны вниз по моим ногам, пока мой тонкий член не выпрыгивает на волю, ударяясь о мой плоский, но куда более мягкий живот.

   Я стону от удовольствия, когда он сбрасывает остатки своей одежды и швыряет их в сторону от кровати. Затем он проползает вверх по моему телу, и мой пульс зашкаливает от того, как напряженно он смотрит на меня — будто его единственная и самая важная миссия в жизни — доставить мне удовольствие.

   И я чертовски не против.

   Он ложится на меня сверху, и мои ноги автоматически раздвигаются, освобождая ему место в колыбели моих бедер. Я никогда не чувствовал ничего настолько охренительно приятного. Жар его кожи на моей, грубое покалывание волос на его ногах и лобке. Его волосатая грудь, трущаяся о мои соски, всё еще чувствительные после его рта, но больше всего — ощущение его члена, трущегося о мой. Твердая шелковистая длина, жар, острота трения.

   Боже, мне так чертовски нужно кончить.

   – У тебя есть смазка? – выдыхает он мне в губы.

   – Н-нет. – Я снова примыкаю к его рту. Я трусь об него, но хотя у нас обоих уже обильно течет предэякулят, этого недостаточно. Через мгновение Сэм слегка отстраняется и несколько раз плюет себе на ладонь.

   Это ни в коем случае не должно выглядеть сексуально, но когда он тянется вниз и обхватывает кулаком оба наших члена, я вскрикиваю. Он впивается в мой рот, проталкивая язык внутрь, чтобы почувствовать мой вкус, и задает жесткий темп. Я не могу думать, всё, что я знаю — мне нужно кончить.

   Ощущение члена Сэма напротив моего, идеально крепкая хватка его руки и этот неистовый ритм — понимание того, что ни один из нас долго не протянет, доводит меня до предела.

   – Блять, – громко выдыхает Сэм. – Харрисон.

   Мое имя на его губах, выдохнутое мне в рот, пока он трахает наши члены кулаком — этого достаточно, чтобы столкнуть меня с края, и я кончаю так сильно, что почти теряю сознание. Секунду спустя Сэм стонет — долгим, протяжным звуком, и волны тепла заливают мой член и живот.

   Мы оба тяжело дышим, когда он опускается на меня, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи. Я обнимаю его и на этот раз отвечаю услугой на услугу, рассеянно массируя пальцами его затылок.

   – Если будешь продолжать в том же духе, я прямо на тебе и усну, – бормочет Сэм мне в кожу, что заставляет меня рассмеяться.

   – Тебе придется встать. У меня ноги затекли.

   Он перекатывается и падает на спину рядом со мной, поворачивая голову, чтобы посмотреть на меня.

   – Привет. – Он улыбается.

   Я снова смеюсь.

   – Привет.

   – Мне очень нравятся твои веснушки.

   – Я заметил.

   – Харрисон?

   – Да?

   – Мне в тебе нравится абсолютно всё, – тихо говорит он.

   Я чувствую легкий укол совести из-за того, что до сих пор не был с ним до конца честен, но прогоняю эту мысль. Я всё расскажу, и скоро, но этот момент слишком идеален, и я просто хочу еще немного в нем понежиться.

   – Мне тоже в тебе всё очень нравится, – отвечаю я. Мой взгляд скользит вниз по его накачанной груди к рельефу живота, а затем к соблазнительному «поясу Адониса», очерчивающему его бедра. – Так откуда взялись эти шесть кубиков? Я знаю, что у меня не было возможности увидеть тебя голым до твоего отъезда, но я прижимался к тебе разок-другой и готов поклясться, что раньше у тебя такого не было.

   Он фыркает:

   – Ну, я не просто сбегал в супермаркет и купил их там, если ты об этом. Я понял, что не особо-то за собой следил. Начал гулять с мамой, чтобы она дышала свежим воздухом; ей нужно было сосредоточиться на здоровье, ну и я тоже за компанию. Стал лучше питаться, завязал с виски. Мне нужно было не пить рядом с ней, чтобы помочь в её выздоровлении, и это заставило меня осознать, что я и сам стал прикладываться слишком часто. Не до такой степени, чтобы это стало проблемой, но достаточно, чтобы стать ею в будущем — а по этому пути я точно идти не хочу. В моей жизни наконец-то появилось что-то хорошее. – Он смотрит на меня, и моя кожа начинает гореть. – Так что я пошел в зал и выплескивал всё свое раздражение там. А «гармошка» на животе — просто приятный побочный эффект.

   – О боже, ты ведь не превратишься в одного из этих помешанных на фитнесе, правда? – Я морщу нос. – Травяные чаи — это мой предел. Никаких смузи из капусты или чего-то подобного я пить не буду.

   – Никаких капустных смузи, клянусь. Никаких смузи вообще. Не фанат.

   – Я голоден, – заявляю я. Мой живот начинает протестовать против интенсивных физических упражнений и многочасового голодания громким и продолжительным урчанием.

   Он смеется над этим звуком.

   – Я принесу тебе чего-нибудь поесть.

   Он порывается встать, но я толкаю его обратно.

   – Всё нормально, я сам. Сэндвич будешь?

   – Я бы поел. В конце концов, мы только что сожгли кучу калорий.

   – О боже. – Я закатываю глаза, тянусь к коробке с салфетками на прикроватной тумбочке, вытираю с себя сперму, и швыряю коробку в Сэма. – Если начнешь считать калории, я вышвырну тебя из своей постели.

   Он смеется:

   – Никакого подсчета калорий. Обещаю.

   – Ладно. – Я сползаю с кровати, хватаю халат и заворачиваюсь в него. Не удержавшись, я наклоняюсь над Сэмом и коротко чмокаю его в припухшие губы — просто потому, что могу. Затем направляюсь на кухню.

   Через десять минут я возвращаюсь с подносом: две тарелки с сэндвичами и два стакана воды. Ставлю его на кровать и забираюсь сам. Сэм всё еще лежит абсолютно голым, ни капли не смущаясь. Единственное, что он сделал — подвинулся чуть выше и подложил подушку под голову.

   – Надеюсь, с ветчиной и помидорами сойдет? – говорю я, протягивая ему тарелку. – Наверное, стоило сначала спросить.

   – Всё отлично, я... – Он осекается и смотрит в тарелку.

   – Что?

   Он поднимает на меня взгляд, на его губах играет улыбка.

   – Ты мне срезал корочки.

   Я чувствую, как щеки обдает жаром, и пожимаю плечами.

   – Только не жди, что я буду еще и фигурки из них вырезать.

   Он подается вперед, обхватывает меня за затылок и снова впивается в мой рот поцелуем, от которого кружится голова, пока я сжимаю свой сэндвич в руке.

   Отстранившись, он широко ухмыляется:

   – Спасибо, Колючка.

   – Заткнись, – бормочу я, откусывая кусок, но по телу разливается приятное тепло.

   Я чувствую себя лучше, чем за все последние месяцы.