Глава 21

   Сэм

   Прошла неделя бесконечных визитов к врачам и сеансов терапии с тех пор, как я вернулся домой.

   Выяснилось, что мать скрывала от меня не только пьянство, но и довольно серьезные проблемы со здоровьем.

   Хотя мы с Харрисоном переписываемся почти каждый день, я рассказал ему далеко не всё, но мне очень хочется. Я не хочу обременять его всем тем чувством вины, которое меня гложет, но мне действительно нужен кто-то, кому можно довериться. И у меня появилось странное, щемящее желание просто услышать его голос. Мне нравятся все его интонации: от чопорных и язвительных до веселых и пытливых, но больше всего я люблю, когда его голос смягчается и становится на тон ниже. В такие моменты я знаю, что передо мной настоящий Харрисон.

   Я нашариваю телефон на прикроватной тумбочке в темноте комнаты. Коснувшись экрана, я вздыхаю, глядя на время. Слишком поздно, чтобы звонить. Он наверняка спит — или должен спать, ведь сейчас три часа ночи. Хотя я не жду ответа до самого утра, я всё же набираю сообщение:

   Эй, Колючка, почти позвонил тебе, но вовремя посмотрел на часы. Ты, скорее всего, увидишь это только утром, но... не знаю, у меня в голове столько всего, что кажется, будто я тону. Похоже, мне сейчас очень нужен друг. И если честно, я скучаю по твоему голосу и твоему лицу. Это безумие. Меня нет всего неделю... Забудь. Наверное, я звучу как сталкер.

   Я нажимаю «отправить», и через несколько мгновений, к моему удивлению, на телефоне высвечивается сообщение о входящем видеозвонке. Видимо, ему тоже не спится.

   Приняв вызов, я наблюдаю, как лицо Харрисона заполняет экран: рыжие волосы торчат во все стороны, голова покоится на подушке.

   – Ты довольно сдержанный для сталкера. Имею в виду, ты ведь уехал почти за двести миль в противоположную от меня сторону.

   Я улыбаюсь и переворачиваюсь на бок, кладя телефон на подушку рядом — так почти кажется, что он лежит со мной.

   – Привет, – тихо говорю я.

   – Привет, – эхом отзывается он, так же приглушенно. Его глаза будто блуждают по моему лицу. Я знаю, что он видит: темные круги под глазами от бессонных ночей и печать вины, которая, кажется, скоро навсегда въестся в мои черты. Он не спрашивает, в порядке ли я; он видит, что нет. Вместо этого он произносит: – Хочешь об этом поговорить?

   Я медленно перевожу дыхание. Впервые в жизни я хочу открыть свою душу мужчине.

   – Это из-за мамы, – шепчу я. – Она выздоравливающий алкоголик. Она не пила шестнадцать лет, но в прошлом году снова сорвалась.

   – В тот год? — бормочет он, задумчиво поджимая губы. — Это случайно не началось примерно тогда же, когда ты пострадал?

   Одна вещь, которую я начинаю понимать в Харрисоне: он невероятно проницателен. Я киваю в ответ.

   – Я не знал. – Я выдыхаю, сбрасывая хотя бы каплю того стыда, что меня душит. – Как я мог этого не заметить? Я ужасный сын.

   – Ни на секунду в это не верю. Но даже с твоими экстрасенсорными способностями ты не можешь знать всего. Они не безошибочны. К тому же, полагаю, она наловчилась это скрывать, если проблема давняя. Многие алкоголики вполне социально успешны — до определенного момента.

   – Знаю, – удрученно отвечаю я. – Мой мозг твердит мне то же самое. Я рос, видя, как она скрывает это от всех. Я знаю, на что она способна. Но она никогда не скрывала этого от меня. Не знаю, как я проглядел знаки. Нет, это ложь. Знаю как — я был так занят собой, что ни разу не задумался, через что ей пришлось пройти, видя меня в таком состоянии.

   – Расскажи мне о ней, – мягко просит Харрисон.

   Я продираюсь сквозь боль и печаль к хорошим воспоминаниям.

   – Когда я был совсем маленьким, мама пела мне, если я не мог уснуть. Она делала такие забавные маленькие заячьи ушки из моих шнурков, когда собирала меня в школу, и... и каждый день нарезала мне бутерброды разной формы, чтобы мне не приходилось есть корочки.

   – Ты не любишь хлебные корочки? – легкая, милая улыбка появляется на его губах.

   – Хлеб, пироги, тарталетки, пироженки с заварным кремом. Если у них есть корочка, я не буду их есть, – меня передёргивает. – В них просто есть что-то такое... Они странные.

   Он издаёт тихий смешок:

   – Странные?

   – Ладно, признаю, дело во мне, – я улыбаюсь ему в ответ. – Я странный.

   – Так получилось, что мне нравятся твои странности, – отвечает он. – Твоя мама кажется замечательной, несмотря на всё, через что вы оба прошли. Алкоголизм — в прошлом он или в настоящем — не определяет и не должен определять её как личность. По-моему, она дарила тебе любовь всеми способами, какими только могла.

   Моя улыбка исчезает, и я делаю глубокий вдох.

   – Знаешь, она ведь бросила ради меня.

   – Пить?

   Я киваю.

   – К тому времени, как я стал подростком, всё стало совсем плохо. В последний раз, когда я её нашёл — мне было четырнадцать, — она была в ужасном состоянии, лежала в луже собственной рвоты. Кожа была серой, лицо опухшим и одутловатым от выпивки.

   – Ты вызвал скорую? Спас ей жизнь?

   Я снова киваю, чувствуя жжение в горле и резь в глазах. Я устало тру их, чтобы остановить подступающие слезы.

   – Я сидел у её кровати в той больничной палате и плакал. Может, она увидела, как сильно ранила меня, а может, близость смерти напугала её саму. Но к тому времени, как её выписали из больницы, она начала лечение от алкоголизма. Это было тяжело, но она справилась. Проделала огромную работу над собой и завязала.

   – А что было с тобой, пока она со всем этим разбиралась?

   – Меня поместили во временное учреждение. Несколько недель я переезжал с места на место, но, в конце концов, разрешили остаться с Тревом.

   – Трев?

   – Наш сосед. Мы всегда жили с ним бок о бок. Он был для меня кем-то вроде отца. С ним мне было спокойно, я мог рассказать ему обо всём, что творилось с мамой, и о своих чувствах. А жизнь рядом позволяла мне быть достаточно близко, чтобы помогать ей восстанавливаться. Я был рядом на каждом этапе и так гордился каждой её маленькой победой. Вся та боль, что я чувствовал в больнице... а потом я увидел, как она выбралась с той стороны и стала счастливой... – я обрываю фразу и закрываю глаза, когда до меня доходит очевидное.

   – Уловил связь, не так ли?

   – Она сидела у моей постели в больнице и плакала после того, как я чуть не умер. А когда пришло время моего исцеления, я не позволил ей поддержать меня так же, как когда-то поддерживал её, – я тяжело сглатываю. – Я отгородился от всего, и от неё тоже. Дело было не только в нападении и травмах. Дело в том, что меня раскрыли. Удивительно, но даже в двадцать первом веке куча людей не захотела иметь со мной ничего общего, как только узнали, что я гей. Парни, которых я знал годами, которых считал друзьями... Дэнни был единственным, кто остался рядом. Он даже сам совершил каминг-аут в знак солидарности, из-за чего у него возникла куча проблем с собственной семьёй.

   – Я знал, что он мне не зря понравился, – бормочет Харрисон.

   – Он хороший человек, – я вздыхаю. – Мне до сих пор не по себе от того, что в итоге ему тоже пришлось уехать и сменить работу. Как бы мы ни думали, что общество продвинулось вперёд, этого всё равно недостаточно. Нетерпимость сидит очень глубоко.

   – Сэм, я сейчас скажу кое-что, что тебе, возможно, не захочется слышать.

   Я выжидающе смотрю на него.

   – Мир не вращается вокруг тебя, – говорит он твёрдо, но без злобы. – Дэнни сделал свой выбор и был готов жить с последствиями своих поступков. Точно так же, как твоя мама делала свой выбор, правильный или нет. Чувство вины — бесполезная эмоция, если ты не выносишь из неё урок. Она нужна не для того, чтобы ты вечно наказывал себя за вещи, которые вне твоего контроля. Возможно, ты и оттолкнул мать, но сделал это неосознанно, потому что тебе самому было слишком больно, чтобы заметить её боль. Это не является чем-то непростительным, Сэм. Ты ведь сейчас там? Как только ты понял, что нужен ей, ты сразу же сел в машину и поехал на север, хотя и не хотел приближаться к Лидсу.

   – Ты выставляешь меня каким-то мучеником, но находясь в её доме, касаясь её вещей, я просто задыхаюсь от видений, которые на меня обрушиваются. Это мучительно — чувствовать её боль и печаль из-за меня, её разочарование в самой себе. Её одиночество.

   – А она бы не переехала в Лондон?

   Я качаю головой:

   – Нет, Лидс — её дом. Она живёт в этом доме больше тридцати лет, было бы несправедливо заставлять её переезжать. Здесь всё ей знакомо, и у неё есть друзья — если только она не успела оттолкнуть их всех за этот год. Хотя я почти уверен, что нет такой вещи, из-за которой она могла бы потерять Трева.

   – А они...? – Он оставляет вопрос висеть в воздухе.

   – Только между нами? – Харрисон кивает. – Он был влюблен в нее, сколько я себя помню.

   – А она не отвечает взаимностью?

   – Честно? Думаю, она вообще не в курсе. Она абсолютно этого не замечает. После тех кошмарных отношений, что были у неё с моим отцом — а именно оттуда растут корни её алкоголизма, — не думаю, что она способна оценивать интерес мужчин к себе. Она не считает себя достойной любви. Никогда не считала.

   – Ох, Сэм, – вздыхает он.

   – Знаю. – Я качаю головой. – Иногда мне хочется столкнуть маму и Трева лбами. Такими темпами они оба начнут получать пенсию, прежде чем она поймет, что он чувствует.

   – Тебе повезло, что моего папы там нет, – Харрисон усмехается. – Он бы их так засватал, что мало бы не показалось.

   – Может, им это и нужно, – я тихо хмыкаю. – Колючка?

   – Да?

   Я, наконец, признаю страх, живущий в моем сердце:

   – Она, возможно, больна. Я не говорю о выпивке. Выпивка маскировала сильную боль, которую она испытывала в течение последнего года или около того. Они провели множество анализов, и обнаружили новообразование на яичнике.

   – Опухоль?

   – Да. Пока не знают, доброкачественная ли она, может просто киста, но, учитывая её возраст и то, что она всё равно приближается к менопаузе, врачи рекомендуют полную гистерэктомию. В любом случае, из-за размеров её придется удалять. Но если она выберет операцию, это долгий период восстановления, особенно поверх...

   – Лечения от алкоголизма?

   – Да. – Я громко выдыхаю. – Я не могу её оставить. Могут пройти месяцы, прежде чем я смогу вернуться в Лондон.

   – Думаешь, ты вернешься? – тихо спрашивает он. – Вообще вернешься?

   – Я хочу. В Лидсе я чувствую себя так, будто ношу одежду на размер меньше. Она мне больше не подходит. К тому же у меня там бизнес — ну, то, что удастся от него спасти. И Дэнни с Трисом там... и ты.

   – Надеюсь, ты вернешься.

   – Вернусь. Просто не знаю когда. – Мы молча смотрим друг на друга. – Колючка?

   – Да? – шепчет он.

   – Помнишь, ты говорил мне, что я успокаиваю что-то внутри тебя?

   – Да.

   – Ты делаешь то же самое для меня, – признаюсь я. – Не уверен, что именно это значит, но знаю, что не хочу это терять.

   – Сэм, – говорит он тем самым мягким тоном, который мне так нравится, – я никуда не денусь. Ты можешь быть за много миль отсюда, сколько бы времени это ни заняло, но я всё равно буду здесь, и ты сможешь поговорить со мной, когда захочешь или когда будет нужно.

   – Спасибо. – Я медленно улыбаюсь. – Ты же знаешь, что это взаимно?

   – Знаю.

   Я на мгновение закрываю глаза.

   – Я так устал, – бормочу я. – Просто не могу заставить мозг замолчать хоть ненадолго, чтобы уснуть.

   – Знаешь, что тебе нужно? – начинает Харрисон, но колеблется. – Наверное, это глупая идея.

   – Говори, я обожаю глупые идеи.

   Он тихо фыркает.

   – Когда я был младше, когда всего становилось слишком много, и я слишком много думал, важно было отвлечься. Нужно было дать мозгу возможность сосредоточиться на чем-то другом. Папы читали мне вслух, и это очень успокаивало. Я так увлекался сюжетом, что переставал слишком много думать и засыпал.

   – Ты собираешься почитать мне, Колючка?

   – Я же сказал, что это глупая затея.

   – Вовсе нет. Я хочу лежать здесь и слушать твой голос.

   – Ты смешон.

   – Это была твоя идея. Нельзя дразнить меня обещанием сказки на ночь, а потом идти на попятную.

   – Ладно. – Он закатывает глаза. – Погоди минуту.

   Внезапно картинка на моем экране сменяется видом на потолок его спальни. Видимо, он положил телефон и включил настольную лампу. Я слышу, как он выбирается из постели, а мгновение спустя он снова появляется в кадре с книгой в руках и пристраивает телефон так, чтобы освободить обе руки.

   – Что ты будешь читать?

   – Это было одно из моих любимых произведений, когда я был ребенком, – говорит он.

   Даже отсюда я вижу прелестный теплый румянец на его щеках и...

   – Это что, пентаграммы на твоей пижаме?

   – Заткнись, – сухо бросает он. – Ты хочешь сказку или нет?

   – Хочу. – Я широко улыбаюсь. – Что это за книга?

   – Называется «Мило и волшебная будка».

   – О боже. – Тепло разливается у меня в груди, пока я наблюдаю, как он взбивает подушку и устраивается поудобнее. – Помню, читал её в школе.

   – Тебе понравилось? – с любопытством спрашивает он.

   – Она была одной из моих любимых.

   – Тогда закрой глаза, – велит он.

   Но я не могу — не тогда, когда вижу его, такого уютного под одеялом, читающего мне историю о мальчике, сбежавшем в волшебный мир.

   Я уже не в первый раз за эту ночь мечтаю оказаться рядом с ним, обнимать его, чувствовать тепло его тела и вдыхать его запах, погружаясь в сон.