Глава 20

   Харрисон

   Я резко сажусь, задыхаясь; желудок скручивает спазмом, а рот наполняется слюной.

   В то же мгновение я понимаю, что меня сейчас стошнит.

   Отбросив одеяло, я вскакиваю с кровати и бросаюсь в ванную. Колени больно бьются о твердый кафель, когда я падаю на пол и извергаю содержимое желудка в унитаз. Кажется, желудок пытается вывернуться наизнанку, а голова кружится.

   Когда то немногое, что было в моем желудке, бесцеремонно эвакуируется из тела, мне удается сделать судорожный вдох. Убедившись, что на данный момент всё закончилось, я хватаю пригоршню туалетной бумаги, вытираю рот и нажимаю на слив.

   Я осторожно прислоняюсь спиной к стене, принимая сидячее положение. Упершись локтями в подтянутые колени, я обхватываю гудящую голову руками.

   Этот сон был самым четким из всех, оставив после себя череду жутких образов, прокручивающихся в моем сознании.

   Типично. В остальных снах, вероятно, была самая полезная информация, но именно тот, где демон разрывает человека на куски — в буквальном смысле — крутится в моем истерзанном мозгу в режиме повтора в высоком разрешении.

   Блять. Это выглядело как скотобойня: кровь и внутренности были разбрызганы по всем стенам и потолку. К тому моменту, когда Корделия и её демон закончили, в той гостиной не осталось ни дюйма, с которого бы не капало это месиво.

   Я никогда не смогу забыть звук, с которым лопнула голова епископа, когда демон раздавил её. Это был странный хлопок, затем отвратительный хлюпающий звук, за которым последовала абсолютная мертвая тишина.

   Эта тишина была едва ли не хуже, чем крики агонии того человека.

   Воспоминания о том, как внутренности епископа Фэйрчайлда оказались снаружи, снова заставляют мой желудок взбунтоваться; я опять склоняюсь над унитазом, давясь рвотными позывами, но выходить уже нечему. Сухие, болезненные спазмы отдаются в ребрах.

   Когда они, наконец, прекращаются, я поднимаюсь на ноги и снимаю пижаму. Включив воду нужной температуры, я встаю под душ, чтобы струи попали на мой раскалывающийся череп. Как только с липкого тела смывается пот, а головная боль утихает до ритмичной пульсации, я, наконец, позволяю своим мыслям блуждать.

   Прошлой ночью я лег в постель с мыслями о Сэме и засыпал, раз за разом прокручивая в памяти его поцелуи. Поскольку этим утром я был так резко разбужен жуткими воспоминаниями о крови и вивисекции, у меня не было времени вернуться к раздумьям о нашем моменте. Даже сейчас я бы предпочел об этом не думать — не потому, что не хочу, а потому, что не желаю, чтобы эти мысли были осквернены отвращением, оставшимся после сна.

   Наверное, сейчас я мог бы назвать их кошмарами, но даже этот не вызвал у меня чувства страха. Было нечто гораздо худшее. Я почувствовал... удовлетворение.

   Чувство, которое не принадлежало мне.

   Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что благодаря моим эмпатическим способностям я ощущал именно эмоции Корделии. Но это должно быть невозможно. Она жила и, скорее всего, умерла в середине девятнадцатого века. Я даже не знаю, каким образом вижу её жизнь, и уж точно не могу понять, как я могу испытывать её эмоции.

   Вода начинает остывать, и я выключаю её. Выйдя из душа, я быстро вытираюсь и чищу зубы. К тому времени, как я возвращаюсь в комнату и одеваюсь, я снова чувствую себя более-менее человеком, но всё равно иду на кухню, чтобы заварить имбирный чай и успокоить желудок.

   Снова идет дождь, но уже не такой, как раньше. Тяжесть в воздухе исчезла, как и проливной дождь. Теперь это лишь легкая, туманная летняя морось, и когда я открываю окно, чтобы впустить немного свежего воздуха, меня встречает приятный и пьянящий аромат петрикора.

   Делая маленький глоток чая, я смотрю в окно на улицу, рассеянно наблюдая, как подъезжает машина и паркуется перед моим домом.

   Я не придаю этому особого значения, пока не вижу выходящую знакомую фигуру. Сердцебиение тут же ускоряется, и прежде чем я успеваю осознать, что делаю, я ставлю кружку на стойку и сбегаю вниз к двери, открывая ее в тот самый момент, когда Сэм заносит кулак, чтобы постучать.

   Приятное, волнующее чувство, которое ещё мгновение назад плясало у меня в животе, камнем тянет вниз. Улыбки на его лице нет и в помине, а поза кажется почти одеревенелой. Это совсем на него не похоже. Исчез тот дразнящий мужчина, которого я уже привык видеть, а на его месте стоит человек, выглядящий так, будто собирается сделать что-то, чего ему совсем не хочется.

   Он сожалеет о нашем вчерашнем поцелуе? О боже, неужели всё было плохо?

   У меня нет другого опыта для сравнения, так что я считал, что всё было просто чертовски потрясающе. Никогда не думал, что мне действительно захочется добровольно почувствовать чьи-то эмоции, но от мысли, что я ему не нужен, тошнота возвращается с новой силой.

   В кои-то веки мне приходится положиться на другие чувства, я заставляю себя приглядеться повнимательнее и вижу покрасневшие глаза и сжатую челюсть.

   – Что случилось? – спрашиваю я, хмурясь.

   Он смотрит на меня какое-то время, словно готовясь к тому, что собирается сказать.

   – Дождь идет, – говорю я, чтобы заполнить неловкую тишину. – Не хочешь зайти внутрь?

   – Не могу, – наконец произносит он. – У меня мало времени. Скоро нужно быть в пути.

   – В пути? – в замешательстве попугайничаю я, переводя взгляд на машину, из которой он вышел — явно не его.

   Он прослеживает за моим взглядом и отвечает на немой вопрос:

   – Взял напрокат этим утром. Мне предстоит долгая дорога.

   – Куда ты едешь?

   – Домо... – Он обрывает себя и сглатывает. – Назад в Лидс. У меня чрезвычайная семейная ситуация, и мне нужно...

   – Уехать, – заканчиваю я за него.

   – Да, – говорит он, и мне не нужно чувствовать его эмоции, чтобы увидеть, как ему паршиво. – Я просто... не хотел, чтобы ты думал, что я просто исчез после, ну, знаешь, прошлой ночи.

   – Сэм.

   – В общем, – торопливо продолжает он, – не знаю, как долго меня не будет, и я не хочу, чтобы ты решил, что тот поцелуй ничего не значил, потому что...

   – Сэм, – тихо повторяю я. Я тянусь к нему, но он отступает и качает головой.

   – Мне пора, но я просто хотел, чтобы ты знал.

   Он направляется обратно к машине. Он мог бы позвонить или написать, мы оба это знаем. Тот факт, что он пришел сюда лично, что-то да значит.

   – Сэм! – выкрикиваю я и спешу за ним. Он останавливается и поворачивается ко мне. – Ты возвращаешься туда впервые после нападения?

   Он медленно втягивает воздух, и я вижу боль в его глазах, прежде чем он кивает.

   – Хочешь, я поеду с тобой? – выпаливаю я раньше, чем мой мозг успевает остановить язык.

   Это безумие. У меня бизнес, которым нужно заниматься, я не могу просто так сорваться в Йоркшир после одного-единственного поцелуя с парнем, которого почти не знаю. Ладно, после нескольких жарких поцелуев и кучи горячих фантазий о нем, которые не воплотились ни во что физическое... пока. Но я просто знаю, что это выражение не подходит его прекрасному лицу. Я не хочу, чтобы ему было больно — это заставляет что-то горячее и неприятное сжиматься внутри меня. Что бы его ни расстраивало, я не хочу, чтобы он сталкивался с этим в одиночку.

   Прежде чем я успеваю открыть рот и добавить хоть слово, он одним плавным движением подается вперед, его ладони скользят по моей челюсти, притягивая к себе. Следующее, что я помню, - мы целуемся под дождем. Капли дождя застревают на моих ресницах, когда я закрываю глаза и просто впитываю каждое ощущение.

   Я мог бы целовать этого мужчину вечность, но слишком скоро он отстраняется и прижимается своим лбом к моему, всё еще удерживая мое лицо в теплых ладонях.

   – Колючка, ты не представляешь, как сильно мне хочется сказать «да», но не в этот раз. Это — моя семейная проблема, и я должен разобраться с ней в одиночку.

   Я медленно сглатываю и киваю.

   – Ты мог бы позвонить мне, – шепчу я. – Если тебе понадобится с кем-нибудь поговорить.

   – Я бы с удовольствием, – бормочет он и слегка улыбается. Это совсем не та широкая улыбка, к которой я привык — его сексуальной ямочки на щеке нет и в помине, — но это уже начало, и мне становится капельку легче.

   На этот раз, когда он прижимается своими губами к моим, это мягкий, невинный и долгий поцелуй. Не знаю, что он означает, но он ощущается иначе, чем все предыдущие.

   – Скоро увидимся, – шепчет он.

   Я молча наблюдаю, как он садится в машину и отъезжает, и продолжаю наблюдать, пока он не исчезает из виду, и в голове крутится лишь одна мысль:

   Надеюсь, что так.

   Сэм

   Когда я добираюсь до Лидса, уже далеко за полдень. Хотел бы я сказать, что приятно ехать по знакомым дорогам и улицам, но я бы солгал.

   Каждое воспоминание о доме отравлено тем, что произошло. Я не могу думать о Лидсе, не вспоминая друзей и коллег, которые отвернулись от меня, считая, что я каким-то образом заслужил то, что со мной случилось, просто из-за того, кто я есть, что я есть...

   Что ж, к черту их всех.

   Как бы больно это ни было, я отказываюсь стыдиться. Прошел всего год, и раны еще слишком свежи. Надеюсь, однажды я смогу вернуться в родной город и вспоминать только хорошее, но пока я и близко к этому не готов.

   Мысли возвращаются к Харрисону: к тому, как мило он предложил поехать со мной, и к тому очаровательному замешательству на его лице, когда он осознал, что не совсем понимает, на что подписался.

   Он и понятия не имеет, как сильно мне хотелось принять его предложение. Я знаю, Дэнни предложил бы то же самое, но он строит жизнь в Лондоне с Тристаном. Я никогда не видел своего друга таким счастливым и довольным, и меньше всего мне хочется, это чтобы он сидел в первом ряду на самом дерьмовом шоу в моей жизни.

   Единственным светлым пятном во всём этом стал прекрасный, колючий человек с волосами цвета рассвета.

   Когда я поцеловал его вчера ночью, это было неожиданно... а может, и нет. Если честно, мне хотелось коснуться его губ с того самого момента, как впервые увидел его.

   Но то, что я почувствовал, застало меня врасплох. Это потрясло меня до глубины души. Это было похоже на...

   Возвращение домой.

   Чувство, которого я никогда раньше не испытывал.

   Я сворачиваю на знакомую улицу и останавливаюсь у небольшого домика в середине ряда.

   Дом, в котором я вырос.

   Я как раз выхожу из машины, когда Тревор выходит из соседнего дома и неспешно направляется ко мне, его круглое лицо расплывается в доброй улыбке. Его седые волосы аккуратно уложены на пробор, на нем его любимая толстовка с названием местного туристического клуба, в котором он состоит уже много лет.

   Трев видел, как я рос, он поддерживал меня долгое время после того, как отца не стало. Научил менять колеса, чинить подтекающий кран и познакомил с музыкой Pink Floyd. Он лучший человек из всех, кого я знаю.

   Куда лучший человек, чем мой отец, это уж точно.

   – Сэм. – Он притягивает меня к себе, и я вдыхаю знакомый запах его стирального порошка и лосьона после бритья. – Как добрался?

   – Дорога была пустая, – бормочу я, бросая взгляд на дом.

   Тревор прослеживает за моим взглядом, и улыбка сползает с его губ.

   – Прости, что вызвал тебя. Знаю, ты не особо горел желанием возвращаться, и не виню тебя за это, но я так волновался. Просто не знал, что еще делать.

   – Нет, все в порядке, – уверяю я его. – Я рад, что ты позвонил. Жаль, что я не узнал раньше.

   – Мне стыдно, что я так долго не мог сложить два и два. Я должен был заметить знаки, должен был что-то предпринять, чтобы помочь.

   – Она всегда умела это скрывать, – тихо говорю я. – Тебе нечего стыдиться.

   – Я не знаю, как ей помочь. Она полностью закрылась от меня, – отвечает он с печальным выражением лица.

   В этом весь Трев. Я почти уверен, что он годами влюблен в мою мать, но довольствуется ролью друга. Это то, что ей было нужно в самом начале, и дальше этого они так и не продвинулись. Сомневаюсь, что она вообще догадывается о его чувствах.

   – Всё хорошо, Трев. – Я протягиваю руку и ободряюще похлопываю его по плечу. – Я зайду к тебе поговорить, как только увижусь с ней.

   – Пожалуйста, заходи. – Он кивает. – Расскажешь, что к чему. Да и вообще, помимо твоей матери, мне хочется знать, как ты сам устроился в Лондоне.

   – Обязательно, – обещаю я.

   Он уходит к себе, а я направляюсь к маминому дому. У меня даже ключа больше нет, хотя я забирал его с собой, когда уезжал. По крайней мере, мне так кажется — те месяцы до сих пор как в тумане. Но когда я перерыл свои вещи после звонка Трева, ключа не нашел.

   Я мог бы попросить у Трева — у него есть запасной на экстренный случай, — но в этом вряд ли есть нужда. Зная маму, задняя дверь либо открыта, либо под садовой горгульей есть запасной.

   Я обхожу дом сзади и первым делом дергаю за ручку. Ну конечно, открыто. Я вечно ворчал на нее из-за этого, но, видимо, некоторые вещи никогда не меняются.

   Как только я переступаю порог кухни, в нос бьет запах — едкое амбре мусорного ведра, которое давно пора вынести. В раковине гора грязных тарелок и стаканов, а на столешнице выстроились пустые бутылки: несколько винных, пара из-под водки и «Джек Дэниэлс».

   Дерьмо.

   Я прохожу через кухню в коридор. Ковры давно пора пропылесосить, а на фотографиях, развешанных по стенам, толстый слой пыли. Кадр за кадром я, она и Трев.

   Зайдя в гостиную, я слышу негромкое бормотание телевизора, и сердце сжимается от боли.

   Вот и она. Мама сидит, сгорбившись, в одном из кресел; на кофейном столике рядом — открытая бутылка «Джека» и наполовину наполненный стакан. Она смотрит в телевизор, но взгляд у нее остекленевший, и я вижу, что она не особо понимает, что там показывают.

   Блять. Едва прошел полдень, а она уже в стельку.

   – Ма? – негромко зову я, но она меня не слышит.

   Я прохожу вглубь комнаты, подмечая беспорядок и полузадернутые шторы, отгораживающие её от мира.

   – Мам?

   Ее затуманенные глаза поворачиваются ко мне и расширяются. Она ничего не говорит, просто смотрит, как я сажусь на скамеечку для ног перед ней, чтобы мы были на одном уровне.

   Я в шоке от того, как сильно она похудела с нашей последней встречи. Она всегда была красивой женщиной, никогда не бросалась в глаза, но гордилась своей внешностью. Теперь её тёмные волосы до плеч стали тусклыми и жирными, а одежда выглядит и пахнет не очень приятно.

   Она медленно моргает и тянется к моему лицу костлявыми пальцами.

   – Сэмми? – шепчет она.

   – Да, я здесь. – Меня охватывает грусть. – Господи, мам, ты же не пила шестнадцать лет. Что... – Я закрываю глаза, зная ответ еще до того, как вопрос слетает с моих губ. – Ты снова начала пить после того, как на меня напали, не так ли?

   Она смотрит на меня так долго, что я начинаю думать, что она не ответит. Затем она моргает, и её глаза наполняются слезами.

   – Сначала это было совсем немного, – признается она, язык слегка заплетается. – Ты был так сильно ранен. Видеть тебя на той больничной койке, думать, что ты... – Она тяжело сглатывает. – Я не хотела, чтобы всё зашло так далеко. Но чем дольше ты был в больнице, а потом эта терапия... – Она качает головой. – А потом ты, наконец, вернулся домой и сказал, что не можешь оставаться здесь, в Лидсе. И не успела я опомниться, как ты исчез. Уехал в Лондон начинать всё сначала, даже не оглянувшись.

   – Ма... – Чувство вины так сильно сдавливает грудь, что я почти не могу дышать. – Мне так жаль.

   – Что? – Она хмурится. – Почему? Это мне должно быть жаль. Я обещала тебе, когда тебе было четырнадцать, и ты нашел меня... – Она обрывает фразу. Никто из нас не хочет вспоминать тот день, когда я нашел ее в таком состоянии, что подумал, что она мертва. – Я обещала тебе и нарушила это обещание.

   Я качаю головой.

   – Я не должен был от тебя закрываться. Я так отчаянно хотел сбежать отсюда, что даже не подумал, как это повлияет на тебя.

   Она хватает меня за руку, и первые слезы катятся по её щекам.

   – Нет, не вздумай, Сэмми, это только моя вина. Я не собиралась снова начинать пить. Но видеть тебя в той больнице, знать, как близко я была к тому, чтобы потерять тебя... я просто решила, что приму немного, чтобы притупить боль. Пожалуйста, не ненавидь меня.

   Я прижимаю её к себе и обнимаю, пока она плачет.

   – Я никогда тебя не возненавижу, – шепчу я, давая ей выплакаться.

   Мне нужно сказать еще так много, нам нужно столько всего обсудить, но не сейчас. Ей нужно протрезветь, и, похоже, ей не помешал бы сон. Когда она, наконец, выплакавшись, прижалась ко мне, я помогаю ей подняться в комнату и укладываю её спать, несмотря на ранний час.

   На мгновение я снова чувствую себя подростком, и все старые страхи и боль возвращаются с новой силой. Я не должен был бросать её вот так. Я ненавижу себя за то, что, спасаясь бегством, я не видел ее боли и не понимал, что ей тоже нужна помощь.

   Я сажусь на край кровати и наблюдаю, как она погружается в сон. Ей понадобится больше поддержки, чем я могу ей оказать.

   Убедившись, что она мирно отдыхает, я спускаюсь вниз. Отправляю Харрисону короткое сообщение о том, что добрался, и через секунду телефон пиликает в ответ:

   Не забывай, ты можешь позвонить мне в любое время, если захочешь поговорить.

   Сейчас я хочу этого больше всего на свете. Я знаю, он выслушает меня без осуждения, даже если мне кажется, что во всем этом бардаке виноват я. Я хочу услышать его голос, но не могу. Еще нет.

   Первое, что я делаю, это раздвигаю шторы и открываю окна, чтобы впустить немного света и свежего воздуха. Затем систематически обхожу весь дом и вычищаю все запасы спиртного. Прошло шестнадцать лет, но я до сих пор помню все её тайники.

   Закончив с этим, я выношу кухонный мусор и принимаюсь за уборку. Работа помогает отвлечься. К тому времени, как дом снова начинает выглядеть чистым и уютным, я выжат до предела — и физически, и самой душой.

   Это не то, что можно исправить за несколько дней, и я не могу бросить ее снова, пока не буду уверен, что с ней все будет в порядке. Мне придется отменить встречи с клиентами на неопределенный срок, что, возможно, поставит крест на моем только что открытом частном детективном агентстве, и это больно. Но еще больнее от мысли, что я могу потерять ту хрупкую дружбу и надежду построить что-то большее с Харрисоном. Я не уверен, что могу начинать что-то с ним, когда моё будущее снова стало таким неопределенным.

   С тяжелым сердцем я сажусь и начинаю искать ближайшие группы анонимных алкоголиков.