Глава 19

   Корделия Кроушенкс

Лондон, 1850 год.

   Я натягиваю капюшон плаща пониже, чтобы скрыть лицо в его тени. Когда тяжелая ткань смещается, я улавливаю в её складках едва заметный запах брата и на мгновение закрываю глаза.

   Я никогда не смогу вернуться. Только не после сегодняшней ночи. Моя любовь к брату и сестре никогда не уменьшится, но мой путь ясен.

   Уайт и его демоны должны заплатить за каждое проявление жестокости, за те мучения, которые они причиняли тем, кто слабее их. Я выслеживала свою первую цель весь день. Я не назову его жертвой. Он ею не является. Жертвами были те юноши, которых он насиловал и истязал, а я...

   Я — их ангел мщения.

   Час уже поздний. Я наблюдаю за тусклым светом в одном из окон верхнего этажа и знаю, что он готовится ко сну. Последний слуга только что ушел, так что он совсем один. Он слишком скуп, чтобы держать прислугу с проживанием, к тому же он любит уединение.

   Раньше Уайт вытаскивал пациентов из их постелей и приказывал доставлять их в этот дом глубокой ночью. Хозяин предпочитал молодых людей, и чем моложе, тем лучше, а к тому времени, когда их возвращали в Кроускрофт в предрассветные часы...

   Что ж, от них мало что оставалось. Те, кому везло, умирали до рассвета.

   Это звучит бессердечно, но уж лучше так, чем не только терпеть агонию от этих физических ран, но и заново переживать зверства, которые были совершены против их воли. А они переживали бы их — каждую минуту каждого последующего дня, пока Уайт снова не решил бы продать их плоть одному из своих дружков.

   Никто не должен жить с такими кошмарами. Уж мне ли не знать.

   Я бросаю взгляд на опустевшую улицу. Позволяя магии течь по телу, я расслабляюсь, когда вокруг меня закручивается ведьмин дым. Темная улица и безмолвные дома, выстроившиеся вдоль неё, расплываются и исчезают, а когда дым рассеивается, я оказываюсь в гостиной. На каждой стене висят портреты этого человека, написанные маслом. Пара массивных золотых подсвечников стоит на каминной полке, а между ними — вычурный золотой крест, украшенный драгоценными камнями.

   Каждая поверхность заставлена золотыми безделушками. На окнах висят тяжелые и дорогие бархатные портьеры, а роскошные кресла и диваны обтянуты дорогим шелком.

   Какая безвкусная роскошь.

   Я с отвращением поджимаю губы. Подняв руку в сторону камина, я с удовлетворением наблюдаю, как аккуратно сложенные поленья вспыхивают пламенем, наполняя эту отвратительную комнату теплом и светом. Взмахом руки я отшвыриваю кресла, диван и маленькие столики в стороны, с шумом сваливая их в кучи по обеим сторонам комнаты. Я даже не пытаюсь скрыть то, что делаю. Я хочу, чтобы он спустился сюда проверить, в чем дело; это сэкономит мне время, которое ушло бы на его поиски и затягивание навстречу судьбе. Я предпочту, чтобы он сам шагнул ей навстречу.

   Небрежный щелчок пальцами заставляет толстый персидский ковер скользнуть по полу и лечь поверх мебели, оставляя в центре комнаты довольно большое пространство с голыми половицами.

   Мгновение спустя дверь в гостиную распахивается, и появляется тот самый человек — с безумными глазами, в ярости. Сначала он осматривает разгром, учиненный среди его мебели и вещей, а затем замечает меня. Я откидываю капюшон и пристально смотрю на него.

   – Кто ты, черт возьми, такая?! – ревет он. – Как ты попала в мой дом? Если тебя впустил кто-то из этих никчемных слуг, я с него шкуру спущу. Ты хоть знаешь, кто я?

   – Я прекрасно знаю, кто ты, – следует холодная улыбка, – епископ Фэйрчайлд.

   Его глаза сужаются.

   – За это ты предстанешь перед судьей, и не надейся, что тебе это сойдет с рук только потому, что ты женщина. Я позабочусь, чтобы тебя наказали по всей строгости.

   – Довольно. – Я делаю пальцами сжимающее движение.

   Его губы сжимаются, и появляется несколько неровных швов, которые прорезают кожу, удерживая рот закрытым. В панике выпучив глаза, он тянется руками к лицу, ощупывая толстую бечевку; его кончики пальцев становятся влажными от крови, сочащейся из ран.

   – Сидеть.

   Он с грохотом падает на колени, будто невидимая рука придавила его к полу. Это крупный мужчина, высокий и грузный, с выпирающим животом и мясистыми щеками. Под редкими сальными прядями волос его кожу головы покрывают пятна неприятных желтых, маслянистых чешуек.

   Жизнь, полная жестокости и излишеств, четко отпечаталась на его коже. Его нос уродливого фиолетового цвета, а щеки багровеют из-за лопнувших сосудов. Его маленькие черные глазки нервно бегают по комнате.

   – Так-то лучше, – замечаю я и отступаю на шаг. – Я еще не совсем готова.

   Игнорируя приглушенные звуки, доносящиеся из его изуродованного рта, я достаю «Книгу Лалы Кхал» из сумки.

   – Ты знаешь, что делать, – шепчу я ей. Держа её на раскрытых ладонях, я наблюдаю, как страницы перелистываются и резко замирают. Взглянув на заклинание, я улыбаюсь. – Идеально.

   Книга всегда точно знает, что мне нужно, стоит лишь произнести слово. Иногда я поражаюсь нашей связи. Иногда кажется, что она часть меня, что мы одно целое, а иногда она словно сопротивляется. Но сейчас это неважно. У меня есть то, что нужно; пора начинать.

   Сделав глубокий вдох, я начинаю читать слова со страницы. Сомневаюсь, что этот мерзкий пастор понимает их, но этот язык для меня как родной. В конце концов, я слушала, как слуги говорили на нем в первые годы моей жизни.

   Внезапно пол вспыхивает пламенем. Епископ Фэйрчайлд кричит сквозь зашитые губы, но на самом деле это не более чем приглушенный вопль. Я терпеливо жду, и когда пламя оседает, на полированном полу проступает идеальная пентаграмма.

   Я смотрю на него: он в ужасе уставился на символ в центре круга. Уверена, он бы перекрестился, если бы мог освободить руки от моих пут.

   Лицемер.

   Положив открытую книгу на пол, я достаю из кармана платья нож с опасно изогнутым лезвием и провожу острым краем по ладони. Я даже не вздрагиваю от боли. Я к ней привыкла.

   Удерживая руку ладонью вверх, пока кровь скапливается в пригоршне, я возвращаю внимание к жалкому епископу, дрожащему в своей пропотевшей ночной рубашке.

   – Последнее слово перед тем, как мы приступим?

   Он яростно смотрит на меня. Несмотря на очевидный страх, в его лице всё еще читается вызов. Подойдя ближе, я ножом разрезаю швы, чтобы он снова мог разомкнуть губы, и возвращаюсь на место.

   – Ведьма! – рычит он, брызгая окровавленной слюной. – Я увижу, как тебя вздернут!

   – Нет, не увидишь, – спокойно отвечаю я. – Вся власть здесь у меня, а ты... Ты не доживешь до рассвета.

   – Зачем ты это делаешь? Я человек божий!

   Я тихо хмыкаю.

   – Нет, я так не думаю. Ты лишь на словах служишь богу, а потом потакаешь своим извращенным желаниям при каждой удобной возможности. Возможности, которые тебе предоставлял доктор Игнатиус Уайт.

   Его глаза расширяются, а рот захлопывается.

   – Да, я знаю все о демоническом клубе Уайта, и если это тебя утешит, ты будешь не единственным, кто понесет наказание за каждый миг боли, который ты причинил, чтобы утолить свои желания.

   – Кто ты? – рычит он.

   – Я — Корделия Кроушенкс. Я — Смерть.

   – Думаешь, я боюсь умереть? – Он скалится. – Меня примут в объятия моего бога, в то время как ты, сатанинское отродье, будешь гореть в аду!

   – Думаю, ты всё неправильно понял, – я усмехаюсь. – Я не собираюсь отправлять тебя в объятия твоего бога, как ты выразился. Ты ему не нужен. Однако я отправлю тебя совсем в другое место. Туда, где ты будешь страдать... целую вечность.

   Прежде чем он успевает вымолвить хоть слово, я снова начинаю читать книгу. На этот раз это не язык моего сердца. Это нечто гораздо более древнее и могущественное — язык, который я инстинктивно понимаю и на котором могу свободно говорить, хотя меня ему никто не учил. Это знание живет внутри меня.

   Я продолжаю бормотать слова снова и снова, больше не нуждаясь в книге. Я вхожу в круг и, опустившись на колени, прижимаю окровавленную ладонь к его центру.

   Магия крови — самая сильная магия из существующих.

   Земля под ногами начинает дрожать и вздыматься. Я отступаю назад, хватаю книгу и бережно прижимаю ее к себе. Пол раскалывается, доски трещат и поднимаются, когда что-то пытается прорваться снизу.

   Появляются две мускулистые руки, за ними следует голова с густыми, кудрявыми чёрными волосами, торс и, наконец, мощные ноги.

   Я смотрю на демона, которого призвала и привязала к себе кровью, и меня пронизывает тёмный трепет, пьянящий и соблазнительный. Это и есть истинная сила.

   Гладкая кожа демона имеет красивый золотистый оттенок и мерцает в свете камина.

   – Ишаан.

   Когда я произношу его имя, его кроваво-красные глаза впиваются в меня. Его сила заставляет воздух рябить и казаться невероятно тяжелым. Она также несёт в себе насыщенный, пряный и дымный аромат.

   – Ты знаешь, кто я? – спрашиваю я его.

   Он обнажает острые зубы и рычит.

   – Да, – отрывисто бросает он.

   – Назови меня.

   Он снова рычит на меня.

   – Назови меня! – властно приказываю я.

   Его глаза сужаются.

   – Госпожа, – выплевывает он, и его глаза наполняются ненавистью.

   – Хорошо. – Я холодно улыбаюсь ему, а затем перевожу взгляд на съежившегося епископа. Ишаан прослеживает за моим взором. Впервые демон унимает свою враждебность и улыбается почти ликующе.

   – Нет! Нет! Прошу, умоляю! Пощады! Пощады! Я человек божий! Ты не можешь так поступить. Господи, спаси меня! – в панике лепечет епископ, его голос срывается на визг, а глаза дико вращаются.

   Я с презрением смотрю на него.

   – Твой бог тебя не слушает.

   Ишаан смотрит на меня.

   – Сделай ему больно, – требую я.

   И когда первая конечность отрывается от дряблого тела епископа Фэйрчайлда, его крики ужаса и агонии звучат для меня прекраснее любой симфонии.