Глава 18

   Харрисон

   Я заношу руку, чтобы постучать в дверь Тристана, внутренне готовясь к лавине чужой эйфории. На которую они, конечно, имеют полное право — как-никак, они не дали сверхъестественной сущности прорваться в наш мир и предотвратили чертов апокалипсис.

   Иногда я гадаю: может, стоило просто остаться в Девоне?

   Я не чувствую, что имею право быть частью этого праздника; моя роль была в лучшем случае второстепенной. Всё навалилось на меня разом, я устал и сбит с толку.

   Тот факт, что я до сих пор не поговорил с матерью, не дает мне покоя. Я в Лондоне уже несколько месяцев, мне следовало бы просто пересилить себя и пойти к ней, но я не могу. И теперь я застрял в режиме ожидания.

   А еще эти сны — они приходят всё чаще и становятся всё ярче. Я помню их до мельчайших деталей, но после них остаются лишь раскалывающаяся голова и легкая тошнота. Не знаю, от чего именно мать пыталась меня защитить, когда отказалась от меня, но становится предельно ясно: семья Кроушенксов, от которой мы ведем свой род, была замешана в какой-то по-настоящему темной магии.

   И этот незнакомец в переулке с его настойчивыми утверждениями, что Сэм важен или станет важен для меня...

   Терпеть не могу, когда мне указывают, что делать, особенно кто-то, кому даже не хватило вежливости представиться. Это просто чертовски грубо.

   Я смотрю на дверь, занеся кулак.

   «Просто сделай это», — говорю я себе. «Ты можешь остаться на час, ровно настолько, чтобы показаться на людях, и они не подумали, что ты законченный грубиян и интроверт».

   Каковым я, кстати, и являюсь.

   Я ни на секунду не сомневаюсь, что Дасти исполнит свою угрозу и будет до самого утра петь мне серенады из своего, судя по всему, обширного репертуара мюзиклов, если я не появлюсь. Она уже наносила мне неожиданный визит раньше. У меня и так проблемы со сном, мне только не хватало бесконечного цикла «All That Jazz».

   Закрыв глаза и сделав глубокий вдох, я укрепляю ментальную защиту, решив не пропускать ни одной случайной эмоции. Мне бы со своими мыслями разобраться, не хватало еще чужих резких перепадов настроения.

   Открыв глаза, я громко стучу, прежде чем успеваю себя отговорить, и через пару секунд мои глаза расширяются.

   В дверном проеме стоит трансвестит ростом под два метра — а с учетом каблуков на платформе, может, и все два десять. На ней обтягивающее кожаное мини-платье, которое держится на булавках и честном слове, и блестящая шубка с леопардовым принтом. Её волосы — явно парик высокого качества — подстрижены под черное каре до подбородка с густой ровной челкой до самых бровей, прямо над густыми пушистыми ресницами. Кроваво-красные губы сложены в трубочку: она выпускает в мою сторону облако дыма с ароматом пина-колады.

   Я слегка кашляю.

   Под мышкой она, словно мяч для регби, держит пухлого кота Тристана, который взирает на королеву с чем-то похожим на абсолютное кошачье обожание.

   Что до меня, то я её побаиваюсь. Вид у неё такой, будто она съест меня на завтрак и не поперхнется.

   И всё же, нельзя показывать страх, верно? Я выпрямляюсь во все свои метр семьдесят пять и бросаю на неё самый надменный взгляд.

   – Еще один трансвестит? Начинаю думать, что Тристан коллекционирует вас, как каких-то сверкающих покемонов.

   Её темные, густо накрашенные глаза сканируют меня с головы до пят и обратно.

   – Ты, должно быть, Колючка, – произносит она тоном еще более сухим, чем мой. – Чан рассказала нам о тебе.

   – И что именно она рассказала? – я чуть прищуриваюсь.

   – Что этот горячий частный детектив без ума от тебя.

   Я давлюсь воздухом, чувствуя, как щеки обдает жаром.

   – Это не... мы не...

   – О, так это взаимно, да? – Ее губы дергаются, пока она наблюдает за моими жалкими попытками оправдаться. – Она еще говорила, что ты колючий, как рыба-фугу.

   – Очаровательно.

   – Заходи уже. – Она шире открывает дверь и кивком головы указывает внутрь, давая понять, что я войду, хочу я того или нет.

   У неё очень властная манера поведения.

   Я вешаю пальто на переполненный крючок у двери, и она ведет меня в набитую людьми гостиную.

   – Хочешь выпить? Есть пиво, вино и коктейли, хотя последних лучше поберечься. Если их смешивала Чан, ты, скорее всего, отключишься после пары глотков. Она не из тех, кто соблюдает стандарты, когда дело касается выпивки.

   – Э-э, нет, спасибо, – вежливо отказываюсь я. Попытка блокировать чужие эмоции в такой толпе потребует огромных усилий, и хотя я люблю выпить бокал вина, алкоголь только всё усложнит.

   – В холодильнике на кухне есть бутылки с водой. Тристан сказал, что каждый может взять себе сам.

   – Может быть, позже, – бормочу я, нервно оглядывая огромное количество незнакомых людей в комнате. У меня на лбу, должно быть, горит неоновая надпись «социально неловкий», потому что высокая драг-квин рядом со мной, кажется, замечает мой дискомфорт и проявляет участие.

   – Я Бренди, Бренди Баттер. Тут еще несколько дам из «Радужной Комнаты». Вон та, в пайетках и с такими огромными подплечниками, что ей впору играть в американский футбол, — Руби Слипперс.

   – Как она вообще проходит в дверь в этих штуках? – хмурюсь я, глядя на трансвестита, потягивающего коктейль. – Они огромные и такие... блестящие. Будто я попал прямиком в 1983-й в эпизод сериала «Династия».

   – Боком, – лаконично отвечает Бренди, взглянув на меня. – А ты не слишком молод для таких отсылок?

   – Мои папы были фанатами. Пощечины и драма — наше всё.

   Бренди хмыкает:

   – Рядом с ней – Джинджер Рояль. – Она косится на мои рыжие волосы. – Без обид.

   – Никаких обид.

   – А вон там — Мэдди. – Она указывает смертоносным острым фиолетовым ногтем через всю комнату на невысокую, плотно сбитую женщину с длинными кудрявыми рыжими волосами. Та стоит с пивом в руке, обнимая за талию симпатичную блондинку. – Она детектив и напарница Дэнни в Скотленд-Ярде. Женщина с ней — её жена Соня.

   Бренди на мгновение задерживает взгляд на Мэдди, а затем задумчиво переводит его на меня.

   – Начинаю думать, что вы, рыжие, как автобусы: ждешь сто лет, а потом сразу двое привалило. Я-то думала, вы вымирающий вид.

   – Видимо, нет, – парирую я.

   – Красивый цвет.

   – Спасибо.

   – Не за что, – она пожимает плечами. Не похоже, чтобы она часто раздавала комплименты, так что, думаю, мне должно быть приятно.

   – Этого не знаю, и этого, и ту тоже. – Она начинает бесцеремонно тыкать пальцем в разных людей. – Думаю, это новые соседи Тристана и Дэнни. – Она делает затяжку из вейпа и выпускает тонкую струйку дыма. Приторно-сладкий аромат щекочет горло, заставляя меня снова закашляться.

   – Тебе бы провериться с этим кашлем. Летняя простуда — это не шутки, особенно после всех этих дождей, – рассеянно бормочет она, продолжая сканировать оживленную комнату. Я едва слышу её из-за мурлыканья толстого пушистого комка, все еще безмятежно висящего у нее под мышкой. – Где-то тут бродит Ари. Мой партнер и владелец «Радужной Комнаты».

   – И это... клуб?

   – Транс-клуб, – она закатывает глаза и вздыхает, будто это само собой разумеется. – Ари ни с кем не спутаешь: золотой медальон и обильная растительность на груди. Серьезно, он как горилла. Хотя зимой с ним очень тепло обниматься — прямая экономия на счетах за отопление.

   Как ни стараюсь, я не могу представить Бренди любительницей обнимашек.

   – Если честно, ты его, скорее всего, сначала услышишь, а потом увидишь. Когда я с ним только познакомилась, я всерьез подумала, что у него синдром Туретта. Оказалось, он просто очень любит слово «ебать». На самом деле, я не встречала никого, кто мог бы вставить «блять» двадцать раз в предложение из трех слов. Это делает грязные разговоры в постели очень запутанными. Был один случай, когда мне даже пришлось заткнуть ему рот своим...

   – Ой, да какого хуя эта ебаная старая карга там опять вытворяет, блять, – раздается дерзкий акцент кокни, заставляя несколько голов повернуться.

   – А вот и он. – Бренди делает еще затяжку. – Надеюсь, ты не обо мне, Роберто Кальяри, – бесстрастно бросает она невысокому мужчине в очень блестящей, аляпистой шелковой рубашке неоново-розового цвета, который протискивается к нам. Черные брюки плотно облегают толстые ноги, а довольно заметное брюшко покоится на большой серебряной пряжке ремня. Та самая яркая рубашка расстегнута почти до пупа, обнажая клочья того, что можно описать только как мех. Очень густой черно-серый мех. Мне приходится несколько раз моргнуть — не пойму, то ли это начало мигрени, то ли зигзагообразный узор на его рубашке так режет глаза.

   – Конечно нет, королева моя. – Ари широко улыбается, его кустистые усы в стиле порноактеров 80-х забавно топорщатся, когда он посылает ей воздушный поцелуй. Затем его лицо каменеет, и он указывает большим пальцем за плечо. – Я про ту ебаную сумасшедшую старуху с её ебаным джином.

   – Почему? Что она опять натворила? – спрашивает Бренди почти скучающим тоном.

   – Она, блять, учит Бенни играть в ебаный покер! – Ари хмурится. – На прошлой, нахуй, неделе это был ебаный блэкджек. Пацан — просто акула, блять. Я просрал ему семьдесят ебаных фунтов. Считай, блять, повезло, что вообще в рубашке ушел.

   – Невелика удача, – бормочу я.

   – Бенни — сын Ари, – поясняет Бренди, указывая котом в сторону большого окна. Толпа слегка расступается, и я вижу симпатичного молодого человека с синдромом Дауна, который играет в карты с кем-то, кто не попадает в поле моего зрения.

   – Это мой ебаный сын, – с гордостью говорит Ари, и его глаза теплеют, а лицо наполняется любовью. Затем он поворачивается ко мне: – Не вздумай играть с ним в карты, он тебя, блять, до нитки обчистит. У него эта ебаная милая улыбочка, на которую все ведутся и поддаются, но он ни разу не тупой, нахуй.

   Боже мой, это как слушать Винни Джонса в фильме Гая Ричи. Такими темпами это слово на букву «Е» будет преследовать меня во сне. Хотя, возможно, это приятная альтернатива тем снам, что снятся мне в последнее время.

   Внезапно толпа сдвигается, и я вижу, с кем Бенни играет в карты.

   Моя мать.

   Конечно, как я мог быть таким идиотом? Совсем забыл, что она живет здесь с Тристаном и Дэнни, пока в её магазине творится вся эта чертовщина.

   Сердце начинает бешено колотиться, кулаки невольно сжимаются. Бренди и Ари увлечены разговором, который, кажется, меня не касается, поэтому я тихонько отхожу, стараясь встать так, чтобы мать меня не заметила.

   Но я вижу её.

   Теперь, когда у меня есть возможность, я изучаю её лицо. Она немного похожа на Констанс, ту самую сестру Кроушенкс, от которой мы ведем свой род, хотя в её облике нет того спокойствия, которое я помню по своим снам. Лицо Вивьен более жесткое, настороженное, будто она ждет, что мир обманет её или воспользуется ею. Но когда она смотрит на Бенни, она улыбается — искренне, — и забота о нем смягчает её черты.

   Где-то глубоко внутри я жажду поговорить с ней, спросить, почему я был ей не нужен, но в то же время я одинаково сильно боюсь узнать правду.

   В любом случае, сейчас не время и не место.

   – Кто хочет сыграть в Твистер? – Руби поднимает коробку с игрой над головой и громко хохочет. С такими расшитыми пайетками эполетами она наверняка снесет полкомнаты. Толпа снова приходит в движение — все явно стараются убраться с её пути, чтобы не стать добровольцами на прием к мануальному терапевту.

   Когда гости расходятся, Вивьен смотрит в мою сторону. Я резко отворачиваюсь, но врезаюсь в чью-то крепкую грудь.

   – Не хочешь попробовать, Колючка? — раздается уже знакомый сексуальный северный акцент.

   – Что? – пищу я. Подняв глаза, вижу, как Сэм кивает в сторону Руби, которая уже разворачивает гигантское пластиковое полотно с разноцветными кругами.

   Я свирепо смотрю на Сэма, сам не понимая, почему он меня так раздражает. Проскользнув мимо него, я направляюсь к кухне, едва избежав столкновения с Мэдди, напарницей Дэнни. Распахнув кухонную дверь, я влетаю внутрь, кожей чувствуя, что Сэм идет по пятам.

   – Это значит «нет»? – спрашивает Сэм. Я слышу усмешку в его голосе.

   – Ты ведешь себя нелепо, – огрызаюсь я.

   Я проношусь вглубь комнаты, смутно осознавая, что там Чан, Дасти, Тристан и Дэнни, а также еще несколько человек, но не останавливаюсь, чтобы рассмотреть их. Всё мое внимание сосредоточено на холодильнике.

   – Ой, да ладно тебе, Колючка.

   – Нет, ни в коем случае. – Нахмурившись, я открываю холодильник и хватаю бутылку воды.

   – Да ладно, тебе может понравиться, – подначивает Сэм. В этот момент я, наконец, перевожу на него взгляд. Он улыбается так широко, что шрам на его лице морщится, а на другой щеке проступает ямочка.

   – Я не играю в Твистер... вообще. Но особенно в комнате, полной незнакомцев.

   – Держу пари, я смогу согнуть тебя в несколько интересных поз? – Сэм окидывает меня оценивающим взглядом, и я чувствую, как по телу разливается жар.

   Я закатываю глаза, пытаясь изобразить полное безразличие, но мне кажется, что на меня смотрят абсолютно все. Сердце колотится, в ушах жужжит. В груди становится слишком тесно, и я чувствую, что нахожусь в десяти секундах от позорной панической атаки прямо посреди вечеринки, на которую вообще не хотел приходить.

   Я поспешно выхожу из кухни и замираю как вкопанный: Руби всё-таки уговорила мою мать присоединиться к игре. Вивьен с совершенно довольным видом крутит стрелку рулетки, выкрикивая цвета и части тела, и при этом прихлебывает джин прямо из бутылки.

   Достаточно секунды, чтобы мой контроль рухнул. Чужие эмоции врезаются в меня с силой скоростного поезда. Неоткрытая бутылка воды выпадает из рук и глухо ударяется о ковер. Я прижимаю ладони к ушам, хотя это ни черта не помогает. Зажмурившись, я пытаюсь отгородиться от всего этого, но сил не хватает — их слишком много.

   Внезапно я чувствую осторожные руки на своей талии и понимаю, что это Сэм. Рев чужих чувств стихает до приглушенного гула, будто кто-то закрыл дверь.

   И сквозь всё это я слышу его голос, тихий и утешающий, прямо у самого уха:

   – Я с тобой, Колючка.

   Он выводит меня из комнаты в коридор, прихватив по пути наши куртки. Я не произношу ни слова, пока мы заходим в лифт, спускаемся на первый этаж и выходим на благословенный свежий воздух.

   Мы переходим дорогу и идем в небольшой сквер напротив дома. Уже вечер, но всё еще светло, и в парке никого нет. Мы садимся рядом на качели. Положив куртки на землю, он протягивает мне ту самую бутылку воды, которую я выронил.

   – Спасибо, – хриплю я. Отвинтив крышку с тихим щелчком, делаю глоток.

   – Ты в порядке? – Я поворачиваю голову и вижу, что он внимательно наблюдает за мной, обеспокоенно нахмурив брови. – Снова голова разболелась?

   Я качаю головой.

   – Что случилось? – мягко спрашивает он. – Поговори со мной, Колючка.

   Самое безумное, что я хочу ему всё рассказать. Это вертится у меня на языке. Мне так отчаянно нужен кто-то, с кем можно поделиться, кому можно довериться. Кто-то, кто не является одним из моих отцов. Тристана и остальных я еще знаю недостаточно хорошо. Сэма я тоже толком не знаю, но всё внутри подсказывает, что ему можно верить.

   И всё же я не могу выдавить ни слова. Не могу сказать, что Вивьен — моя мать, не могу признаться в связи с книжным магазином в Уайтчепеле и семьей Кроушенкс. Не могу рассказать ему о своих снах.

   Но на днях он открылся мне в подсобке моего магазина. Он доверил мне кое-что личное и болезненное. Самое малое, что я могу сделать, - это ответить взаимностью, и есть кое-что, чем я могу поделиться.

   Я выдыхаю, глядя на многоквартирный дом напротив нас.

   – Мне было два года, когда мои папы начали понимать, что я... особенный.

   Я перевожу взгляд на Сэма — он внимательно слушает, качели под ним слегка скрипят, когда он подается в мою сторону.

   – Я не про магию. Им потребовалось еще несколько лет, чтобы во всем разобраться, — нужно было дождаться, пока я начну нормально говорить. Но, в конце концов, они поняли, что я чувствую эмоции каждого человека вокруг. Для маленького ребенка, который еще не научился справляться даже с собственными мыслями и чувствами, это было ужасающе.

   – Господи, – бормочет Сэм. – Ты эмпат?

   Я удивленно смотрю на него, хотя, пожалуй, удивляться не стоит. Он ведь говорил, что перерыл кучу информации, когда у него начали проявляться способности, так что, конечно, он знает, кто такие эмпаты.

   – Они переехали из деревни на ферму с большим участком земли, чтобы создать для меня безопасное пространство вдали от людей. Постепенно, методом проб и ошибок, они учили меня контролировать это, перевели на домашнее обучение, пока мы во всем разбирались. Когда мне исполнилось одиннадцать, они решили, что я готов попробовать пойти в школу. Хотели, чтобы у меня появились друзья и хоть капля нормальной жизни, которая — из-за того, что я умею, — нормальной быть не могла.

   – Получилось? – спрашивает Сэм. – Ты ходил в школу? Нашел друзей?

   – Я бы не сказал, что нашел друзей. У меня совсем не было опыта общения с другими детьми. Зато в учебе я преуспевал.

   – Еще бы, – Сэм улыбается.

   Я вздыхаю.

   – Пару лет я справлялся.

   – А что потом?

   – Пубертат.

   Он морщится.

   – И не только мой, а каждого ребенка вокруг. Можешь представить, каково это — когда тебя постоянно бомбардируют все эти гормоны и подростковые страдания?

   – Очень стараюсь не представлять, – кривится Сэм. – Боже, это, должно быть, было...

   – Мучительно — вот подходящее слово, – с горечью продолжаю я. – Так что я снова оказался дома, на домашнем обучении. Мои папы — молодцы, за эти годы я научился блокировать большую часть шума, чтобы хотя бы просто функционировать в мире, но это сделало меня социально неловким и... – Я отвожу взгляд. – Колючим.

   Он тихо ругается себе под нос.

   – Прости. Я перестану тебя так называть. Мне не следовало...

   – Нет. – Я поворачиваюсь к нему, качая головой. – Не надо. Я знаю, что ты не вкладываешь в это ничего обидного, и это заставляет меня чувствовать... не знаю. – Я пожимаю плечами. – Причастным к чему-то?

   – Харрисон. – Он обхватывает мою челюсть ладонью.

   – Не делай этого. – Я хмурюсь. – Не надо меня жалеть. Я говорю тебе это не потому, что хочу жалости. Я просто... хочу, чтобы ты понимал, почему я такой. А то, что ты дал мне прозвище и поддразниваешь — это, наверное, самое близкое к «нормальности», что у меня когда-либо было. Мне это нравится.

   – Спасибо, что рассказал, что доверился мне, – бормочет он, лениво поглаживая мою щеку большим пальцем.

   – Не знаю, что в тебе такого, Сэм, но ты не похож на остальных.

   – Это хорошо или плохо?

   – Не знаю. И то, и другое? – Я выдыхаю. – Я не могу тебя «прочесть».

   – Вообще? – Его брови удивленно взлетают вверх.

   Я качаю головой.

   – Ты как пустое место.

   Он смеется.

   – Очень стараюсь не понять тебя неправильно, Колючка.

   – Это успокаивает, – поясняю я. – Когда ты прикасаешься ко мне или стоишь рядом, в моей голове затихает весь этот шум.

   Он медленно улыбается мне.

   – Ты мне очень нравишься, Сэм, – признаюсь я. – И я не знаю, что с этим делать.

   – А что бы ты хотел сделать? – Его темный взгляд опускается к моим губам.

   – Я... – Я медленно вдыхаю. – Я очень хочу, чтобы ты меня поцеловал.

Он поднимается с качелей. Я смотрю на него снизу вверх, когда он делает шаг ко мне и протягивает руку. Поставив бутылку с водой на землю, я принимаю его ладонь и встаю. В животе порхают бабочки, когда он мягко касается моей шеи, отчего по спине пробегает дрожь.

Он наклоняется, не сводя с меня глаз. Я и не замечаю, что задерживаю дыхание, пока он не замирает, едва касаясь своими губами моих.

– Дыши, – шепчет он. – Ты этого хочешь?

– Да. – Я сокращаю расстояние между нами, прижимаясь губами к его губам. Его губы мягкие и немного суховатые, но это приятно.

Мой первый поцелуй.

На мгновение мы застываем, просто впитывая этот момент и перемену в наших отношениях — негласное признание того, что между нами что-то есть. Что-то, что стоит исследовать.

Он нежно сжимает мою шею, чуть наклоняет мою голову, и его губы восхитительно скользят по моим. Мы целуемся так, будто в нашем распоряжении вся вечность, и, кажется, так оно и есть — время остановилось. Он осыпает мой рот мягкими поцелуями, пока мы изучаем форму губ друг друга. Затем он дразнит меня, касаясь линии смыкания губ, и я приоткрываюсь, позволяя ему скользнуть языком внутрь.

Я чувствую, как горю изнутри, кожа пылает. Я поднимаю руки, обхватывая его лицо, а его ладони ложатся мне на талию, притягивая вплотную, так что наши тела плотно прижимаются друг к другу, и я чувствую его твердую силу.

У меня вырывается стон, и я отвечаю на поцелуй — сначала нерешительно, а затем всё увереннее, чувствуя, как растет потребность. Я и понятия не имел, что обычный поцелуй может ощущаться так хорошо, так интимно. Впервые меня не душит шум чужих эмоций — здесь только я.

Моё желание. Моя страсть.

У него такой приятный вкус — привкус пива, которое он явно пил раньше, и что-то еще, присущее только ему. Всё моё тело наполняется светом и жаром, кожу покалывает, а в голове гудит.

Черт, я будто пьянею от его вкуса и близости. Он искусно пожирает мой рот, и я невольно задаюсь вопросом, в чем еще он хорош. Я чувствую, как твердеет его член, как мой собственный реагирует, когда мы прижимаемся друг к другу, и меня охватывает легкий трепет.

Не знаю, сколько мы так целовались. Но когда я отстраняюсь, у меня сбито дыхание, а в глазах наверняка отражается то потрясение, которое чувствует моя душа.

Поцелуй с Сэмом ощущался слишком уж правильным, но всё происходит чересчур быстро. Мне нужно остановиться и прийти в себя.

Разрываясь между желанием сбежать и одновременно вцепиться в него, притянуть ближе и зацеловать до изнеможения, я тяжело сглатываю и делаю шаг назад. Его руки соскальзывают с моей талии.

– Я собираюсь успеть на поезд домой.

Очевидно, чувствуя, что мне нужно время всё обдумать, он кивает.

– Я подброшу тебя...

– Не получится. – Мои губы дергаются. – Машины-то нет, помнишь?

– Дерьмо.

– Я справлюсь, честное слово. Возвращайся на вечеринку, Сэм. Твои друзья тебя ждут.

Он хмурится.

– Они и твои друзья тоже.

Я качаю головой.

– Я не могу. Их эмоции сейчас слишком сильны для меня, и мне нужно побыть одному.

– Я мог бы...

– Что? Поехать со мной? Держать за руку и охранять?

Он изучает моё лицо, будто пытается разгадать сложную головоломку.

– Разве это так плохо?

– Я не ребенок, Сэм.

– Я и не говорил, что ребенок, – отвечает он. – Но это не значит, что я не хочу быть рядом, когда у тебя плохой день.

Было бы так просто сказать «да» и позволить ему поехать со мной. Но я не могу.

Я качаю головой.

– Возвращайся на вечеринку, Сэм, – повторяю я. – Будут и другие дни.

Он выглядит колеблющимся: разрывается между желанием настоять на своём и уважением к моей просьбе.

– Ты можешь хотя бы написать мне, что ты дома, в безопасности?

Я медленно киваю, долго глядя на него. Повинуясь импульсу, я тянусь к нему и нежно целую в губы.

– Спокойной ночи, Сэм, – шепчу я, наклоняясь за своей курткой.

– Спокойной ночи, – бормочет он, и в его темных глазах читается что-то такое, чему я пока не могу дать названия.

Я поворачиваюсь и иду в сторону станции, не оглядываясь.

Как бы сильно мне этого ни хотелось.