Глава 9

Корделия Кроушенкс

Лондон, 1850 год.

Кроушенкс-хаус, Уайтчепел.

  Я лежу без сна, истощенная до мозга костей, но не в состоянии отдохнуть.

   Если не считать медленного, монотонного тиканья часов на каминной полке, вокруг царит мертвая тишина. Домочадцы давно разошлись по спальням, даже слуги. Уютно устроившись в комфортной кровати с тяжелым пуховым одеялом и подушками из гусиного пера, я должна бы легко провалиться в дрему. Камин почти потух, но всё еще согревает комнату, удерживая тепло благодаря плотным коврам и тяжелым портьерам.

   После долгих лет, проведенных в Кроускрофте, я больше не могу заснуть без жуткой какофонии криков боли и отчаяния, эхом разносящихся по темным, продуваемым сквозняками коридорам. Здесь, в доме моего детства, я должна бы чувствовать себя в безопасности. Угроза со стороны отца больше ничего не значит. Его давно нет — горит в аду, я надеюсь, вместе с моей бесхребетной матерью. Брат и сестра — единственные, кто когда-либо искренне любил меня, единственные, кто видел меня такой, какая я есть на самом деле.

   Я должна чувствовать себя в безопасности. Но не чувствую.

   Каждый тихий, незнакомый звук заставляет меня вздрагивать, а постоянный страх, бурлящий в моем хрупком теле, вызывает боль в животе и ломоту в груди. Корнелиус и Констанс могут думать, что они победили, что всё кончено, потому что я дома, но они не знают доктора Уайта так, как знаю его я. Если они полагают, что официальный документ, подписанный самой Королевой, заставит его отказаться от притязаний на свою любимую игрушку — они ошибаются. В конце концов, доктор Уайт — любимец Ее Величества, неоднократно награжденный за заслуги перед медициной и наукой.

   Заслуги.

   Я усмехаюсь.

   Кроускрофт был не более чем местом, где он предавался своим самым глубоким извращениям и получал удовольствие от причинения боли. Он – мастер манипуляций. Я не питаю иллюзий: он добьется нового ордера на мое заточение. Ему это не составит большого труда. Достаточно лишь показать им, что я сделала с его лицом, чтобы убедить их в моей опасности.

   Прошло три дня с тех пор, как я вернулась домой. У меня заканчивается время.

   Констанс невыносимо опекает меня, хотя я знаю, что это из любви. Она настаивает, чтобы я оставалась в постели, и меня практически кормят бульоном с ложечки, как немощную. Признаться, мое неважное здоровье не давало повода утверждать обратное. Тело слабо и сломлено, его постоянно бьет озноб. Первые два дня я то приходила в сознание, то теряла его; меня бросало в пот и трясло, пока организм очищался от препаратов, которые Уайт велел давать мне ежедневно во время заключения.

    Впервые за долгие годы мой разум чист, и первое, что я почувствовала, это...

   Страх.

   Страх, что за мной вернутся; страх, что на этот раз в стране не найдется власти выше, которая остановит Уайта или его прихвостней. Если не считать магии, Корнелиус и Констанс ничего не смогут сделать, чтобы спасти меня.

   Каково это, Корделия? Каково это — быть бессильной?

   Я закрываю глаза, чтобы не вспоминать его голос, шепчущий мне на ухо, его горячее, кислое дыхание на моей коже, я с трудом сглатываю и сжимаю губы, чувствуя боль, когда воспаленная, сухая кожа трескается от этого движения.

   Нет.

   С меня хватит властных мужчин, пытающихся меня погубить. Я больше никогда не буду бессильной.

   Стиснув зубы, я откидываю тяжелые простыни и одеяло. С трудом сажусь, и мне стоит немалых усилий спустить ноги с кровати. Рядом стоят домашние тапочки, и я засовываю в них ноги. Кажется, проходит вечность, прежде чем мне удается оторвать изможденное тело от теплой постели, накинуть халат и пересечь комнату, направляясь к двери.

   Дрожащими руками я берусь за ручку; она поворачивается и открывается с мягким, смазанным щелчком. Я почти ожидала, что она будет заперта, и мне снова приходится напоминать себе: я здесь не пленница. Даже если это не означает, что я все еще не совсем свободна.

   Я выглядываю в тихий коридор. Никакой охраны, да и с чего бы ей там быть? Я никак не могу осознать, что это не Кроускрофт. Пол застелен новой ковровой дорожкой, стены оклеены элегантными шелковыми обоями, украшенными крошечными цветами и птицами. На стенах через равные промежутки установлено современное чудо — газовое освещение, которое заливает узкий коридор мягким светом. Многое изменилось с тех пор, как я была здесь в последний раз.

   Кажется, времена стали милостивее к моим брату и сестре теперь, когда отца больше нет, и он не может проматывать семейный доход в карты. Интересно, насколько еще изменился дом, но сейчас не время для праздных прогулок в глухой ночи. Я еще не восстановила силы.

   Я беру подсвечник с комода у двери. Хотя в данный момент свеча мне не нужна, я знаю, что там, куда я направляюсь, будет темно, а моя магия еще недостаточно крепка, чтобы освещать путь.

   Прикрыв за собой дверь спальни, я иду по коридору, а затем вниз по лестнице. Ноги в тапочках бесшумно ступают по ворсистым коврам. Хотя я иду целеустремленно, глаза продолжают отмечать перемены. Исчезли те отвратительные портреты и масляные полотна со сценами охоты, которые отец скупал на аукционах. Не то чтобы меня это волновало, но в смене обстановки я чувствую руку сестры.

   Мы покинули Индию, прихватив с собой лишь несколько чемоданов с одеждой и то, что осталось от нашего семейного состояния после позора отца и его изгнания с поста губернатора. Нас никогда не приняли бы в высшие слои общества, какой бы родословной ни обладала фамилия отца. Слухи разлетались быстро, и если новостей о скандальном поведении отца было недостаточно, то нашего адреса в Уайтчепеле хватило бы сполна.

   Не имело значения, насколько велик был дом и наполнил ли он его антиквариатом и портретами чужих предков. Он никогда не смог бы сфабриковать приемлемое происхождение для нашей линии крови. Мы были посмешищем, просто он отказывался это замечать.

   Что же до меня, мне было глубоко плевать, что думает вся эта свора высокородных шлюх и бастардов. Я так и не простила отца за то, что он увез меня из единственного места, которое я знала и любила. Будучи всего лишь ребенком, я проплакала почти всю первую неделю плавания из Калькутты, пока отец, устав от моих слез, не взялся за ремень. Кипя от унижения из-за потери поста и социального статуса, он вымещал свою ярость на мне каждую ночь того мучительного путешествия. Даже сейчас, спустя годы, мне невыносимо думать о том, что он со мной делал. К тому времени, как мы прибыли в лондонские доки Ост-Индской компании, я усвоила урок и больше никогда не показывала слабости.

   Отгоняя болезненные воспоминания и пряча их вместе с тысячей других, которые мне никогда не хотелось вспоминать, я сосредотачиваюсь на том, чтобы удержаться на ногах, спускаясь по лестнице на первый этаж. В Кроускрофте я провела уйму времени либо привязанной к кровати, либо прикованной к стене в смирительной рубашке. Теперь мышцы моих ног ослабли и атрофировались от недостатка нагрузки. Лишь чистая сила воли заставляет меня двигаться, пусть и медленно.

   Я крадусь по первому этажу и замираю, наткнувшись на знакомую комнату. Позвоночник каменеет, а на лбу выступает пот при виде золотистого света, пробивающегося из приоткрытой двери. Сквозь щель доносятся голоса, звучащие слишком тихо, чтобы я могла разобрать слова. Но я знаю эту комнату; я боялась её всё детство, и еще больше — когда стала взрослой.

   Кабинет отца.

   Он мертв, напоминаю я себе. Корнелиус поклялся. Он сидел там и смотрел, как тот умирает. Но когда я приближаюсь к комнате, голоса становятся четче, и, несмотря на стук сердца и вспотевшие ладони, я должна знать. Должна убедиться, что это не он.

   Я подкрадываюсь ближе, замирая у дверной щели, и заглядываю внутрь.

   Комната выглядит почти так же, и всё же иначе. Это была холодная, суровая комната, внушавшая мне ужас; она часто была окутана мраком и тенями, а единственным источником света служила маленькая оплывшая свеча на столе отца. Теперь же она купается в теплом, сияющем свете — без сомнения, благодаря сочетанию весело потрескивающего камина и настенных газовых ламп. С этого ракурса я вижу брата, развалившегося в кожаном кресле с высокой спинкой у огня; его густые буйные кудри спутаны, будто он в волнении то и дело запускал руки в волосы. Впрочем, по опыту я знаю, что на его голове всегда царил хаос, даже в детстве.

   Взгляд его неспокоен, он смотрит на танцующее пламя, небрежно держа в одной руке бокал для бренди. На нем только брюки и рубашка с расстегнутым воротником и закатанными до локтей рукавами.

   – Раздумья не помогут, любовь моя, – произносит отчетливый мужской голос, и я вижу, как появляется тот рыжеволосый мужчина, которого видела на днях, одетый так же небрежно, как и Корнелиус.

   Я мысленно возвращаюсь к той ночи, когда меня привезли в этот дом. Он и тогда был здесь. Как же его звали? Икабод, точно. Но кто он такой?

   Он обходит кресло Корнелиуса и запускает руки в непослушные волосы моего брата — жест медленный и исполненный интимности. Я с любопытством наблюдаю, как он забирает бокал из рук Корнелиуса, делает глоток и ставит его на каминную полку.

   – Ты уже должен знать, что задумчивость присуща мне по натуре, – вздыхает Корнелиус, глядя на своего спутника.

   Икабод кладет руки на подлокотники кресла по обе стороны от моего брата и наклоняется, его губы зависают над губами Корнелиуса.

   – Может быть, тебе нужно отвлечься от своих мыслей.

   – Возможно, – бормочет Корнелиус, его взгляд темнеет, он тянется вверх и сжимает копну рыжих волос.

   Их губы встречаются, и я делаю медленный и тихий вдох, мои глаза расширяются, когда я наблюдаю, как мой брат страстно целует другого мужчину. Его руки отпускают волосы Икабода, когда мужчина забирается Корнелиусу на колени, расстегивает рубашку и снимает ее с плеч, оставляя его обнаженным до пояса.

   Корнелиус выпрямляется, обнимая бледную кожу, которая почти светится в отсветах камина, подчеркивающего россыпи золотистых веснушек. Кто-то из них стонет, и я колеблюсь. То, что происходит в этой комнате, не предназначено для моих глаз; меньшее, что я могу сделать для брата — это дать ему уединение и придержать язык.

   – Я знаю, ты беспокоишься о Корделии, – нежно ворчит Икабод, расстегивая рубашку Корнелиуса. – Ты так напряжен, твоё тело словно гранит, и это не комплимент.

   – Знаю, – громко выдыхает Корнелиус. – Но я не могу перестать думать о ней. Доктор Уайт настроен решительнее, чем я предполагал. Он уже подал ходатайство в суд, чтобы вернуть Корди под свою опеку и получить контроль над её лечением.

   – Хэдли и Мейсон не допустят этого, – отвечает Икабод. – Нам просто нужно доверять им.

   – Я доверяю, но у Уайта друзья в высших кругах, и он хранит для них немало секретов. Мы пока не выяснили, какой именно рычаг у него на них есть, но его влияние доходит до самого верха. Есть намеки, что замешаны даже члены королевской семьи.

   – Не может быть, – резко говорит Икабод.

   Я тяжело сглатываю. Я точно знаю, о чем говорит Корнелиус. Я видела это собственными глазами. Доктор Уайт и его Клуб Демонов. Я могла бы сказать Корнелиусу правду: Уайт дает своим избранным членам доступ к пациентам Кроускрофта, позволяя им воплощать самые больные желания и извращения. Я знаю это, потому что Уайт несколько раз заставлял меня смотреть, как весьма видный член Палаты лордов издевался и калечил молодого человека.

   Вот чем занимается Уайт. Он торгует плотью и возможностью для привилегированных господ разыгрывать их уродливые фантазии. Он хранит их тайны, что делает его практически неприкасаемым.

   Но я не могу рассказать об этом брату. Это только подвергнет его опасности, а также Констанс, и маленькую Эванджелин.

   Нет, я не пророню ни слова. Но я позабочусь о том, чтобы каждый из этих людей был наказан — и я не имею в виду тюремную камеру или короткий полет на конце веревки. Они будут страдать. Они заплатят за каждую секунду агонии своих жертв.

   Я клянусь в этом.

   – Сейчас мы больше ничего не можем сделать, – успокаивает Икабод Корнелиуса. – Она здесь, и она в безопасности.

   – Но надолго ли? – шепчет Корнелиус. – Я так сильно хотел, чтобы она вернулась домой. Здесь, где ей самое место со своей семьей, но теперь я не уверен, что это самое безопасное место.

   – О чем ты?

   – Я думаю, не лучше ли тайком посадить её на корабль. Она всегда была счастлива в Индии. Может, возвращение туда даст ей шанс исцелиться — не только телом, но и душой. – Он вздыхает. – У меня есть связи в Министерстве иностранных дел. Мы могли бы сделать ей новые документы и вывезти её.

   – Но ты можешь больше никогда её не увидеть, – отвечает Икабод. – Если за тобой следят...

   – Зато она будет жива, в безопасности и, что важнее всего, вдали от того ужасного места и вне досягаемости Уайта. Он не сможет заполучить ее, если не найдет.

   Икабод берет Корнелиуса за подбородок и нежно касается его лица.

   – Мы позаботимся о том, чтобы она больше никогда не попала к нему в руки. Обещаю.

   Брат кивает, когда его возлюбленный наклоняется и медленно целует его. Затем Икабод отстраняется и медленно соскальзывает с его колен, опускаясь между разведенных ног Корнелиуса. Он расправляется с застежкой его брюк, а затем склоняет голову к коленям Корнелиуса, мерно двигаясь вверх и вниз.

   Я знаю, что он делает. Разве я сама не стояла на коленях больше раз, чем могу сосчитать? Но не так, никогда — по доброй воле.

   Отвернувшись, я отхожу от двери, предоставляя им уединение. Мои мысли заняты подслушанными словами. Значит, Уайт уже запустил механизм. У меня меньше времени, чем я думала.

   Я дотрагиваюсь рукой до места, где пульсирует боль в голове, только чтобы обнаружить неприятную щетину, покрывающую кожу головы в том месте, где мне сбрили волосы. Сделав судорожный вдох, я пересекаю вестибюль и прохожу через арку в главную гостиную. Я не останавливаюсь, пока не оказываюсь у дальней стены. Отодвинув одно из кресел, я замираю, чтобы перевести дух. Всё тело дрожит от напряжения, и я борюсь с желанием рухнуть в это самое кресло. Но слова брата подстегивают меня.

   Я не могу позволить Уайту прийти за мной, пока я в таком слабом состоянии. Мне нужна моя магия; это единственное, что может спасти меня сейчас.

   Прижав ладонь к твердой стене, я погружаюсь внутрь себя. Разум, может, и прояснился, но я всё еще ужасающе слаба. В груди начинает трепетать паника.

   Где моя магия?

   Пытаясь подавить тревогу, я ищу её снова.

   Она не могла исчезнуть.

   Не могла.

   Закрыв глаза, я пытаюсь еще раз, и на этот раз ловлю ее маленький проблеск. Не больше, чем мерцание глубоко внутри меня, но этого достаточно. Я хватаюсь за него и чувствую, как оно на мгновение вспыхивает. Я чувствую, как стена рябит под моей ладонью, словно сделана из воды. Я открываю глаза и, собравшись с духом, шагаю внутрь.

   Неприятное, холодное ощущение просачивания охватывает меня, но лишь на миг. Затем оно исчезает, и я стою в полной тьме. Она кажется необъятной, такая темнота, которая заполнила бы огромную пещеру. Если бы я заговорила, даже тишайшим шепотом, голос наверняка отозвался бы эхом.

   Это было наше место. Оно всегда принадлежало мне, Корнелиусу и Констанс. Не знаю, помнят ли они о нем или вычеркнули из памяти. Они ведь были совсем маленькими. Они думали, что это игра, но я уже тогда чувствовала в них магию — сырую, недисциплинированную и, конечно, не такую мощную, как моя, но она там была.

   Я хотела вернуться домой, и вместе мы пробили брешь в ткани нашего мира, пробили проход в совершенно другое место. Но я ошиблась. Я не ожидала, что твари из того мира используют его как путь. Я лишь думала перенестись туда, где хотела быть больше всего на свете. Подальше от этого города, подальше от этого дома... подальше от него. От отца.

   Ничего не вышло. Вместо этого нам пришлось закрыть портал, чтобы помешать другим существам выбраться, но он так и не затянулся до конца. Это похожее на пещеру пространство между мирами не только осталось, оно...

   Я поднимаю подсвечник и вижу рваную полосу света, парящую в воздухе. Это эхо разлома. Маленькая рана на ткани бытия, которая так и не зажила — словно карман во времени, о котором знаю только я.

   Медленно приблизившись, я ставлю свечу на землю; дрожащий свет подмигивает мне. «Крестик указывает на место», как всегда говорил Корнелиус, когда хотел играть в пиратов. Только этот клад — не драгоценности или монеты, а нечто за пределами воображения.

   Я протягиваю руку, погружая её в странную маленькую призму света. Но вместо пустоты пальцы смыкаются на корешке старой тяжелой книги. Разлом искрит и плюется в меня, будто не хочет отпускать добычу, но я заталкиваю вторую руку в брешь, хватаю книгу и с силой дергаю на себя. Разлом пульсирует, выталкивая её почти со злобой.

   Я отступаю на шаг, руки дрожат от напряжения, и опускаю взгляд на книгу.

   Книга Лалы Кхал.

   – Здравствуй, старый друг, – шепчу я, и первая настоящая улыбка за последние десятилетия изгибает мои губы.

   Книга окутана клубящимися черными тенями, которые танцуют и кружатся, почти полностью скрывая обложку. Раскрыв её, я держу фолиант обеими руками и вглядываюсь в страницы. Даже в тусклом свете я могу разглядеть переплетающиеся архаичные буквы. Они не лежат на листе, как в любой обычной книге. Нет, эти буквы закручиваются в спираль и перемещаются по пергаменту, случайным образом образуя слова. Но мне не нужно читать книгу, чтобы пользоваться её силой.

   Потому что у книги есть собственное сознание.

   – Исцели меня, – приказываю я.

   Страницы стремительно веером проносятся под пальцами, словно их перелистывает невидимая рука. Затем книга почти агрессивно раскрывается, и из неё вырывается вспышка света, настолько яркая, что почти ослепляет меня. Что-то бьет меня в грудь с такой силой, что выбивает почву из-под ног, швыряя на пол так жестко, что из легких вылетает весь воздух.

   Тело словно охвачено огнем, и раскаленная добела энергия течет по моим венам, прожигая меня насквозь мучительной агонией. Я открываю рот в крике, но в этом месте между мирами меня некому услышать.

   Кажется, будто меня испепеляют изнутри. Столько боли. Голова вот-вот взорвется, а затем не остается ничего, кроме тьмы.

⛤⛤⛤

   Я не знаю, сколько пролежала на полу, но когда начинаю приходить в себя, то сразу замечаю одно.

   Тело больше не болит. Ломота и истощение, ставшие моими верными спутниками, исчезли. Я легко сажусь и оглядываюсь. В пещере по-прежнему темно: свет жалкой свечи, которую я принесла с собой, давно погас.

   Но тут приходит еще одно осознание. Я чувствую, как магия пульсирует в моих венах. Резко вдохнув от восторга, я поднимаю руку и щелкаю пальцами. Пространство вокруг заливает ровный свет, и я вижу, что моё тело больше не истощено до костей. Ко мне вернулись изгибы и мягкость, заполнив ночную сорочку и халат. На спине я чувствую шелковистую тяжесть, а когда подношу руку к голове, то обнаруживаю, что мои длинные густые волосы спадают мягкими волнами. Взгляд падает на книгу, которая теперь лежит закрытой на полу рядом со мной.

   – Спасибо. – Я поглаживаю старую кожаную обложку, и на мгновение, могу поклясться, что чувствую исходящий от нее намек на раздражение.

   Подобрав книгу, я прижимаю её к груди одной рукой и поднимаюсь с пола. Я расправляю плечи, разминая шею, и наслаждаюсь силой и магией, текущими по моему исцеленному телу. Я сжимаю фолиант крепче.

   Доктор Уайт и члены его Клуба Демонов слишком долго жили взаймы.

   Теперь пришло время платить по счетам.