Глава 5

   Корделия Кроушенкс

Лондон, 1850 год.

Кроушенкс-Хаус, Уайтчепел.

   Моё тело неистово бьет дрожь. Я сижу, привалившись к Корнелиусу; он крепко обнимает меня за плечи, не давая слишком сильно раскачиваться, пока наемный экипаж жестко подпрыгивает на булыжной мостовой. Я привыкла к холоду, но последствия приема наркотиков и долгого заточения истощили мои силы до предела. Мне едва хватает воли даже на то, чтобы просто держать голову прямо.

   Громкий стук копыт резко обрывается, и карета дергается, останавливаясь. Корнелиус крепче обнимает меня за плечи. Я знаю, он просто пытается удержать меня от падения вперед — мое тело совершенно не сопротивляется инерции, — но, как бы нежен он ни был, от его прикосновения у меня болят кости.

   Я запрокидываю голову и смотрю на него снизу вверх. Он вглядывается в темноту через маленькое окошко, его челюсти плотно сжаты от ярости. Я могла бы подумать, что этот гнев направлен на меня, но когда дверь открывается и он смотрит на меня, его взгляд и тон смягчаются.

   – Корди, – шепчет он.

   Сердце сжимается от детского обращения, так легко слетевшего с его губ. Как давно я не слышала, чтобы меня так называли? Не могу сказать наверняка. Я по-настоящему не знаю, сколько прошло времени. Годы — это я понимаю, но в Кроускрофте время течет иначе: мгновение может казаться — и казалось — вечностью. Я так долго не видела своего отражения, что не удивилась бы, обнаружив в зеркале старуху.

   Но я не могу быть старухой, ведь на меня смотрит младший брат; его красивое лицо полно нежной привязанности, хотя это чувство омрачено сожалением и, если я не ошибаюсь, виной.

   Прядь темных кудрей падает ему на лоб; в тусклом свете волосы выглядят блестящими и чистыми. Пальцы зудят от желания коснуться их и проверить, такие ли они мягкие, как выглядят. В Кроускрофте всё было холодным и грязным. А запах... его я не смогу забыть никогда. Запах нечистот, гнили и безнадежности.

   – Корди, – снова зовет Корнелиус, нежно касаясь моего лица, словно пытаясь пробудить от сна. Это недалеко от истины, вялость моего разума осталась после эфира, или от полного изнеможения в попытках выжить в этой адской дыре, а может... может, они всё-таки сломали меня. – Корди, мы дома.

   При этих словах я напрягаюсь, пустой желудок сводит судорогой, от скованности в теле болят хрупкие кости.

   – Ш-ш-ш, всё хорошо, – успокаивает Корнелиус, будто пытаясь утихомирить пугливое животное. – Ты в безопасности.

   – Он... – мой голос звучит не громче слабого хрипа. Я сглатываю, горло сухое и саднит. Пытаюсь облизать потрескавшиеся губы, но в теле, кажется, совсем не осталось влаги. Пробую еще раз, выдавливая слова: – Он здесь?

   Корнелиусу не нужны пояснения, он понимает, о ком я. Он качает головой.

   – Корди, отец мертв. – Он делает глубокий вдох. – Он больше не сможет причинить тебе боль.

   Торжествующая волна эйфории захлестывает меня.

   Хорошо, злобно думаю я. Надеюсь, он страдал.

   Никакая смерть, какой бы жестокой она ни была, не покроет этот счет. Ничто из того, что он перенес, не сравнится с моими страданиями в лечебнице, куда он отправил меня — и, что хуже всего, отправил из чистой злобы. Собственную дочь.

   – Идем, ты совсем замерзла. Давай занесу тебя внутрь. Тебе нужны еда и отдых, сестра ждет нас.

   Он выбирается из экипажа; я слышу короткий перезвон монет, когда он расплачивается с кучером. У меня нет ни сил, ни равновесия, чтобы спуститься самой, поэтому он тянется ко мне. Когда я наклоняюсь вперед и обхватываю его шею, он без труда поднимает меня на руки, стараясь не дать одеялу соскользнуть.

   Он несет меня по булыжной мостовой к большой черной двери с новеньким блестящим медным молотком. Мой взгляд скользит по зданию перед нами — дому, где поселились мать и отец, когда впервые привезли нас в Англию после того, как отец лишился поста губернатора в Индии.

   Я смотрю на это темное строение и не чувствую радости от возвращения. Может, я и провела здесь много лет, но оно никогда не было моим домом. Мой дом остался в Индии, и сердце всё еще тоскует по нему: по мягким, убаюкивающим напевам нашей Айи по ночам, по аромату гибискуса под открытым окном, который врывался в детскую вместе с горячим, сухим воздухом.

   Стоит мне закрыть глаза, и я всё еще слышу щебет хохлатых лангуров — маленьких обезьянок с пушистыми белыми щечками и милыми темными мордочками, что сновали в ветвях баньяна. Лунный свет ложился на цветы лотоса в раскидистых прудах посольства, заставляя их сиять, но мой взгляд всегда притягивали горы — огромные, неизменные, уходящие вершинами в небеса. Мои горы. Один их вид означал для меня дом. Мне всегда казалось, что они присматривают за мной, мои безмолвные древние стражи.

   Так было, пока меня не вырвали — не выдрали с корнем — и не привезли в эту холодную, сырую страну, которая, может быть, и моя по крови, но которую я возненавидела с первого взгляда.

   Не желая думать о том, что потеряла, я прислоняюсь головой к плечу брата. Его запах наполняет мои чувства. Бергамот и что-то пряное, но под этим мужским ароматом угадывается нотка сладости. Этот тон напоминает мне о доме, и мне требуется мгновение, чтобы вспомнить. Брахма-камал. Цветок, что растет на склонах Гималаев. Он уникален тем, что распускается только в лунном свете и обладает сладким ароматом — тем самым, который наша мама использовала в своих духах.

   Многое изменилось за те годы, что я потеряла. Входная дверь открывается, Корнелиус несет меня с легкостью, не выказывая признаков усталости — впрочем, сейчас я вряд ли много вешу. Мое тело — лишь костлявый призрак той женщины, которой я когда-то была. Но пока я угасала, Корнелиус перестал быть тем застенчивым, тощим мальчишкой, который ходил за мной по пятам и умолял придумать игру для него и нашей сестры. Теперь он — настоящий мужчина, статный и широкоплечий, с сильными руками и красивым лицом, его густые темные волосы — это буйство мягких, свободных волн и завитков.

   – Спасибо, Нелл, – говорит Корнелиус, и я замечаю невысокую полную женщину в ночной сорочке и чепце; она плотнее кутается в шаль, а её седые волосы тяжелой косой лежат на плече. Судя по тому, как она приседает в реверансе и закрывает за нами дверь, я предполагаю, что это экономка.

   – Я позову миссис Констанс, – говорит пожилая женщина, бросая на меня мимолетный взгляд и тут же отворачиваясь. Затем она поспешно уходит.

   – Корнелиус! – восклицает глубокий голос с облегчением. — Ты вернулся. Они доставили тебе какие-нибудь неприятности?

   Из дверей гостиной выходит мужчина примерно возраста моего брата. Он одет довольно небрежно, без пиджака, галстука и воротничка. Рубашка под его простым жилетом расстегнута у горла, а рукава закатаны до локтей, что привлекает внимание к чернильным пятнам на его пальцах.

   С бледной кожей, скулами, усыпанными веснушками, ярко-зелеными глазами и волосами цвета буйного пламени, он поражает воображение. Яркий алый и полированное золото — он словно живая свеча, и я ловлю себя на мысли: кто этот мужчина, который бродит по семейному дому в такой неформальной одежде?

   – Всё в порядке, Икабод, – отвечает Корнелиус, и, как бы медленно ни соображал сейчас мой разум, я не упускаю ни нежности, с которой брат смотрит на него, ни интимности ответного взгляда другого мужчины. – Уайт не осмелился проигнорировать приказ об освобождении с королевской печатью, он не настолько безрассуден. Хотя, судя по тому, что мы знаем об этом человеке, не думаю, что мы слышим о нем в последний раз.

   Человек по имени Икабод бросает взгляд на меня. Его брови хмурятся, когда он оценивает мой вид.

   – Господи, что они с ней сделали?

   – То, что мы с тобой вряд ли смогли бы даже вообразить по отношению к другому человеку, – холодно произносит брат. – И я не успокоюсь, пока это место не превратится в груду обломков.

   – Нам нужно поговорить с Хэдли, – говорит Икабод, сжимая челюсти.

   – Хэдли и так сделал для нас достаточно, – Корнелиус качает головой. – Министерство внутренних дел следит за ним слишком пристально. Меньше всего нам нужно, чтобы они начали задавать вопросы, которые могут привести к Изнанке. Нам повезло, что Хэдли смог достать бумаги, необходимые для вызволения Корделии из Кроускрофта. Я не могу просить большего, по крайней мере, пока.

   Я не понимаю, о чем они говорят, на меня накатывает новая волна усталости, пока я пытаюсь держать глаза открытыми. Но прежде чем я проваливаюсь в забытье, раздается знакомый крик:

   – Корди!

   Я чуть поворачиваю голову и вижу женщину, спешащую вниз по лестнице. Поверх длинной хлопковой ночной сорочки на ней надет нежно-розовый шелковый халат, подпоясанный на талии. Длинная темная коса небрежно лежит на плече, а выбившиеся пряди обрамляют её мягкое круглое лицо.

   – Констанс, – шепчу я, но звука почти нет. Сестра замирает передо мной, её глаза расширяются от ужаса. Я хочу прикрыть свою лысую голову и грязные босые ноги, которые выглядывают из-под одеяла, в которое укутал меня Корнелиус, но не могу. У меня нет сил пошевелиться.

   Я так привыкла к грязи и отсутствию нормальной одежды, что совсем забыла, как это должно выглядеть в глазах тех, кто не разделял реальность моего существования в лечебнице.

   – Ох, Корди, – шепчет она. Её глаза наполняются слезами, и я не могу этого вынести; не могу вынести жалости и ужаса в этих темно-карих глазах, которые всегда были полны доброты и терпения. Я просто закрываю глаза, чтобы отгородиться от всего — мой единственный побег, точно такой же, как в Кроускрофте. Порой единственным способом протянуть до следующего дня было умение внутренне отстраниться.

   – Конни, – тихо говорит Корнелиус. – Почему бы нам не отвести Корди в ее комнату? Ей нужно отдохнуть.

   Я открываю глаза. Констанс сглатывает слезы и выпрямляется, согласно кивая:

   – Конечно. Я велела разжечь камин, так что в комнате должно быть тепло. Там чистое белье. Ей нужно поесть, она ведь кожа да кости. Что-нибудь легкое — не думаю, что её желудок сейчас справится с чем-то серьезным.

   – Слуги уже легли спать. Я разогрею для нее бульон, – говорит Икабод, пока я пытаюсь держать глаза открытыми.

   – Спасибо, Икабод, – говорит Констанс, и её взгляд полон благодарности и нежности к этому незнакомцу.

   «Слуги?» — думаю я, пока Констанс направляется к лестнице, а Корнелиус осторожно несет меня следом. С каких пор у нас есть слуги? Они были у нас, когда мы только приехали в Англию, да, но после смерти матери и из-за страсти отца к картам, проигрывая остатки состояния, он начал увольнять штат. К тому времени, как меня заперли в Кроускрофте, не осталось почти никого, кроме его личного камердинера и кухарки. Констанс, не имея выбора, взяла на себя обязанности горничной. Я помогала как могла, но мое заточение и рождение сына дались тяжело. Как только ребенок появился на свет, его вырвали из моих рук, а отец отправил меня в лечебницу в наказание.

   Живот сводит фантомным эхом боли, которую я перенесла, производя на свет дитя в этих самых стенах, и я стараюсь прогнать это воспоминание. У меня забрали обоих моих детей — сначала сына, затем дочь в лечебнице. Возможно, однажды я найду их, но не раньше, чем покараю тех, кто виновен в их похищении.

   Когда мы достигаем второго этажа, моё сердце подпрыгивает: у перил стоит маленькая темноволосая девочка в ночной сорочке, прижимая к себе куклу. Меня пронзает острая боль. Девочке, наверное, лет пять, примерно столько же, сколько было бы моей дочери.

   – Эванджелин, – Констанс спешит к ней. – Почему ты не в постели?

   – Мама, а кто это с дядей Корнелиусом? – тихо спрашивает она.

   – Это твоя тетя Корделия, – говорит Констанс, приседая перед ней, пока Корнелиус останавливается и одаривает девочку ласковой улыбкой.

   – А что у неё с ножками? – Она смотрит на мои грязные ступни широко раскрытыми глазами. – Она не может ходить?

   – Она очень сильно болела, и её ножки устали, – терпеливо объясняет Констанс. – Мы будем за ней ухаживать.

   – И тогда ей станет совсем хорошо?

   – И тогда ей станет совсем хорошо, – соглашается Констанс, хотя взгляд, который она бросает в мою сторону, полон тревоги. – А теперь живо в детскую.

   Слегка кивнув, девочка разворачивается и вприпрыжку убегает по коридору, бесшумно ступая босыми ногами.

   Корнелиус снова начинает двигаться, Констанс быстро идет впереди нас.

   На третьем этаже они заходят в комнату, которая когда-то была моей. В камине весело потрескивает огонь, наполняя комнату теплом и мягким светом; на низкой тумбе у кровати горит лампа. Там же ждет женщина, которую Корнелиус назвал Нелл. На одной руке у неё перекинута чистая ночная рубашка; когда мы входим, она откидывает одеяло, чтобы Корнелиус мог меня положить.

   Я опускаюсь на матрас, его мягкость убаюкивает мое измученное болью тело, и закрываю глаза. Я слышу, как Корнелиус вполголоса разговаривает с Констанс, но веки такие тяжелые.

   – Я прослежу, чтобы Эванджелин легла обратно в постель, – тихо произносит он. – Скоро придет Икабод с бульоном. Знаю, она хочет спать, но нам нужно попытаться хоть немного её покормить. Одному богу известно, как долго они морили ее голодом.

   – Как они могли быть так жестоки? – шепчет Констанс, и в её голосе я слышу отчаяние.

   – Конни, она теперь здесь. Это всё, что имеет значение.

   Я проваливаюсь в сон, но мгновение спустя Констанс осторожно меня будит.

   – Скоро ты сможешь заснуть, Корди. Давай устроим тебя поудобнее.

   Я не отвечаю — не могу, — но когда мне помогают сесть, я открываю глаза и обнаруживаю, что Корнелиус ушел, оставив меня с Констанс и Нелл. Они стягивают через голову те лохмотья, что на мне надеты, оставляя меня нагой. У меня нет сил на стыд, даже когда моя сестра втягивает воздух. В то время как она — воплощение мягкости и округлых форм, я теперь — лишь кожа, слишком туго натянутая на кости.

   Поджав губы, она протягивает тряпку Нелл.

   – Сожги это, – шепчет она сурово, и вторая женщина кивает. Отойдя от кровати, она наливает немного воды из кувшина, стоящего на комоде в таз и подносит его к постели вместе с куском мыла и муслиновыми салфетками.

   Меня быстро и умело моют, а затем через голову натягивают на хрупкое тело чистую ночную рубашку. Констанс просовывает мои худые руки в рукава, и они вдвоем осторожно укладывают меня на мягкую груду подушек.

   Нелл протягивает Констанс пару шерстяных чулок, и они вдвоем натягивают их на мои ступни, прежде чем подоткнуть простыню, стеганое одеяло и пледы вокруг меня. Впервые за долгие годы я начинаю согреваться, и это убаюкивает, погружая в сон.

   – Еще нет, Корди, – шепчет Констанс. К моим губам подносят чашку. – Сначала выпей это.

   – Я подумал, что из чашки будет удобнее, чем из миски ложкой. Лучше давать понемногу, но часто, пока её желудок не привыкнет к более тяжелой пище, — произносит низкий мужской голос, но я сосредоточена на том, чтобы не заснуть, пока пью бульон. Это самое вкусное, что я когда-либо пробовала; тепло разливается по горлу и груди.

   – Потише, девочка, – воркует Нелл, придерживая чашку в моих дрожащих руках и помогая мне пить. – Так и до тошноты недалеко.

   – Спасибо, Икабод, – говорит Констанс. – Корнелиус укладывает Эванджелин в детской. Уже поздно, нет смысла возвращаться к нему домой сегодня. Вам обоим стоит остаться здесь.

   – Благодарю, это очень любезно. Я помогу Корнелиусу приготовиться ко сну, а затем удалюсь в комнаты для слуг.

   – Икабод, – укоряет она его. – Пожалуйста, займи одну из гостевых комнат.

   – Вы очень добры, но это неуместно.

   – О, тише, – фыркает Констанс. – Это долг, который я даже не знаю, как оплатить.

   – Уверяю вас, никакого долга нет, – мягко произносит он. – Но все равно спасибо.

   Раздается тихий щелчок: дверь открывается и закрывается. Нелл забирает чашку и суетится по комнате, подбирая те лохмотья, что сестра велела сжечь. Коротко присев перед Констанс в реверансе, она тоже уходит, оставляя нас наедине.

   Я погружаюсь в подушки, когда Конни подходит к кровати и гладит меня по лбу — точно так же, как делала наша Айя, когда мы были детьми.

   – Кто такой Икабод? – хриплю я.

   Констанс вздыхает:

   – Это сложно. Для внешнего мира он слуга Корнелиуса.

   – А для тебя и Корнелиуса?

   – Он настоящий и преданный друг нашей семьи, которому мы доверяем наши самые сокровенные тайны. – Она снова гладит меня по лбу, и мне хочется отстраниться от этого прикосновения. – Ты здесь в безопасности. Обещаю.

   Я вижу искренность в её глазах, но не верю. Не после того, как меня предал собственный отец.

   – Отдыхай, – шепчет она, и на этот раз я не пытаюсь сопротивляться.

   Я проваливаюсь в темноту.