Глава 1

   Харрисон

   Мои глаза резко распахиваются, сердце бешено колотится в груди, а дыхание вырывается короткими, рваными толчками.

   На мгновение я дезориентирован, не понимая, где я и — что куда тревожнее — кто я. Последние обрывки сна ускользают из памяти. Он казался таким реальным, но чем сильнее я пытаюсь его удержать, тем быстрее детали растворяются, и в итоге остаются лишь сильные эмоции.

   Страх. Безнадежность. Бессильная ярость.

   Несмотря на холодный воздух в комнате, тело липкое и неприятное. Пот скопился в ямке у горла и тянется вдоль позвоночника. Я стараюсь дышать медленно и размеренно, и пульс постепенно успокаивается. Всё, что я ощущал ещё мгновение назад, тоже начинает исчезать, и я уже не могу вспомнить, что именно вырвало меня из сна.

   В сознании на долю секунды вспыхивает образ — и тут же гаснет. Мужское лицо... с его ртом было что-то не так.

   Сделав дрожащий вдох, я тянусь рукой вверх и с облегчением обнаруживаю, что мои волосы на месте, хотя не уверен, почему вообще ожидал обратного. Запястья болят, словно их связали, и я смотрю вниз, ожидая увидеть на них синяки.

   Что мне снилось?

   С самого детства я борюсь с кошмарами. Они всегда одинаковые: сны, в которых я — кто-то другой, запертый в ужасном месте, вечно мёрзнущий, голодный и страдающий от боли. Но мне так и не удаётся вспомнить подробности. Во время сна всё кажется пугающе отчётливым, но после пробуждения видения быстро тускнеют, оставляя лишь смутные воспоминания и неясное чувство тревоги. Однако в последние месяцы последствия становятся всё тяжелее. Я просыпаюсь с фантомными болями, более измученный, чем когда ложился спать.

   Я знаю, что должен рассказать об этом папам, но...

   Я качаю головой, отгоняя эту мысль. Не хочу быть для них обузой. Они любят меня, всегда любили, но я также уверен, что я совсем не тот, кого они себе представляли, когда усыновляли ребенка. Иногда я задаюсь вопросом, не отбил ли я у них желание усыновить еще кого-нибудь.

   Я знаю, что со мной сложно. В конце концов, я никогда не был нормальным.

   Отбросив мрачные мысли, я откидываю спутанное одеяло и свешиваю ноги с кровати. Когда я сижу и смотрю в темноту комнаты, срабатывает будильник, заставляя меня вздрогнуть. Нажимая на кнопку, чтобы его выключить, я делаю еще один дрожащий вдох, ощущая, как из глубины живота медленно поднимается липкий клубок тревоги.

   Еще рано, и на улице темно, поэтому я тянусь и включаю прикроватную лампу, заливая комнату мягким светом.

   Сегодня все изменится.

   Я пока не знаю, к лучшему или к худшему, но знаю, что это должно произойти. Я уже взрослый мужчина и не могу продолжать жить в доме родителей лишь потому, что слишком боюсь встретиться с миром лицом к лицу и найти в нём своё место.

   Взгляд медленно скользит по аккуратно упорядоченному пространству — моей детской комнате. Она огромная. В конце концов, мы живём в большом фермерском доме в сельском Девоне, и в нем всегда были только мы трое. Мы и собаки, конечно.

   Сама комната не сильно изменилась. Давно исчезли обои и постельное белье с изображением паровозика Томаса, которым, признаюсь, я был немного одержим в детстве, но все остальное осталось более или менее прежним, несмотря на ремонт, который папа и папс проводили на протяжении многих лет.

   Теперь у меня двуспальная кровать вместо односпальной, застеленная тёмно-синим постельным бельём цвета полуночного неба с изящными звездочками и лунами. Стены выкрашены в серебристо-серый цвет с лёгким мерцанием. Между большим тяжёлым шкафом и комодом стоит письменный стол — тот самый, за которым я делал уроки, когда папа с бесконечным терпением обучал меня дома.

   Теперь он завален документами, файлами, копиями свидетельств о рождении и смерти, а также старыми вырезками из газет. Почему? Из любопытства, наверное. О моей матери. Мои отцы всегда были со мной честны. Я знал, что она живет в Лондоне и была очень молода, когда родила меня. В ту ночь папа был на дежурстве в больнице и именно он принял роды, а не акушерка. В конце концов, он и папс усыновили меня, и вскоре после этого ему предложили паб с подходящим названием «Водяная ведьма», поэтому мы переехали в Девон, а папа занял должность местного терапевта.

   Первые несколько лет мы жили в квартире над пабом. Потом стало ясно, что у меня есть определённые способности, из-за которых пребывание среди большого количества людей стало для меня почти невыносимым.

   Я эмпат. Настоящий эмпат. Я не читаю микровыражения лиц людей и не сопереживаю им. Я чувствую все. Ветер, землю под ногами, вращение планеты и, что сильнее всего... чувства.

   Каждый случайный человек, встречающийся на моём пути, транслирует каждую эмоцию, которую испытывает, — громко и часто агрессивно, даже если сам этого не осознаёт.

   Это как удар кирпичом по лицу. Это невыносимо и изматывающе. Когда я был маленьким ребенком и постоянно находился в соседнем квартале от людей, которые приходили в паб отпраздновать или выплеснуть свою горечь за кружкой пива, у меня бывали дни, когда казалось, что голова вот-вот взорвется.

   Мне повезло, что мои отцы быстро поняли это и переехали в этот фермерский дом, окруженный гектарами земли, которые они сдают в аренду соседней ферме для выращивания урожая. Жизнь здесь была для меня очень спокойной.

   Я пробовал ходить в обычную школу. К одиннадцати годам, с помощью обоих отцов, я научился достаточно контролировать свои эмпатические способности, чтобы находиться среди людей. Папс решил, что мне нужно общаться с детьми моего возраста. Заводить друзей. Быть нормальным, хотя я был далек от этого.

   Мне удалось продержаться пару лет, но заводить друзей было сложно, и как только у нас начался период полового созревания, я не смог справиться с натиском подростковых эмоций. Впрочем, это была не единственная причина.

   Когда я сам вступил в период полового созревания, у меня проявились... другие способности.

   Как будто того, что я постоянно улавливал эмоциональную волну каждого встречного, было недостаточно, — теперь на меня свалилась целая куча новых проблем. Я начал проявлять магические способности, о которых мои отцы никогда даже не слышали, не говоря уже о том, чтобы видеть их. А уж мои папы — люди, совершенно не чуждые магии. Папа — ведьма во втором поколении, а папс — уже в седьмом. Но я... я нечто совершенно иное.

   Они советовались с ковенами, старейшинами, ведьмами-одиночками — и всё без толку. Никто и никогда не слышал о ком-то, кто мог бы проявлять такую силу, как у меня, всего лишь силой мысли.

   Я решил пойти по пути ведьмы, пойти по стопам своих отцов. Я люблю ремесло, традиции и обряды, но для меня они никогда не были необходимостью. Большинству ведьм, которых я знаю и с которыми встречался за эти годы, ремесло нужно — они заимствуют силу, которой пользуются, и даже тогда существует определённый предел, который они не могут превзойти, как будто условием заимствования магии является установка родительского контроля. Но для меня она всегда там, бурлит под кожей.

   Беспокойная.

   Безграничная.

   Полагаю, именно в этот момент я начал интересоваться своими биологическими родителями. Не от них ли мне достались эти способности?

   Я понятия не имею, кто мой биологический отец. В свидетельстве о рождении нет имени, а папа говорил, что мать никогда о нём не упоминала. Она родила меня в больнице, одна, глубокой ночью, и к утру исчезла. Когда я начал изучать её семью, я сильно ею увлекся, убеждённый, что магия, текущая в моих венах, унаследована именно от них.

   Срабатывает второй будильник, и я снова нажимаю кнопку, чтобы его выключить, после чего провожу руками по лицу. Мочевой пузырь яростно протестует, и я понимаю, что сидеть здесь дольше не могу. Я поднимаю глаза, когда дверь спальни открывается, и появляется милая, пушистая мордочка.

   Поняв, что я уже не сплю, она распахивает дверь шире и вбегает в комнату, виляя хвостом и танцуя от возбуждения.

   – Доброе утро, Деметра. – Я ласково глажу ее. – Где Цирцея?

   Она издаёт милый фыркающий звук, затем хватает зубами мою штанину и тянет. Я встаю, и она тащит меня к двери.

   – Деметра, отпусти. Мне нужно в туалет, – говорю я ей самым строгим голосом, на который способен в такую рань. Но на что я рассчитывал? Есть только один человек, которого она слушает, и это папс.

   Она снова дёргает меня, заставляя двигаться.

   – Ладно, ладно, – соглашаюсь я, пока маленькая, но милая угроза продолжает тащить меня, как палку. – Я иду, можешь отпустить.

   Она не отпускает. Я закатываю глаза и стараюсь не споткнуться об неё. Она ведёт меня вниз, на кухню, где меня накрывает умопомрачительный запах бекона.

   – Вот ты где. – Папс поднимает взгляд от сковороды и улыбается. Деметра, наконец, отпускает меня и мчится к своему самому любимому человеку на свете. – Какая хорошая девочка. Ты нашла Харрисона, да? Кто у меня умница?

   Я смотрю, как он берет ломтик бекона из высокой стопки на одной из трех тарелок, выстроенных в ряд на столе.

    – Надеюсь, это не с моей тарелки. – Я прищуриваюсь, глядя, как он носится с избалованной кокапу. – Ты что, отправил её за мной? Я тебе не чёртов теннисный мяч, – бурчу я, а папс ухмыляется мне.

   – Очевидно, нет. Но я слишком хорошо тебя знаю. Ты бы так и сидел там наверху, скуксившись и предаваясь раздумьям. Я прав?

   Я вздыхаю и сухо смотрю на него.

   – Мне нужно в туалет.

   Резко развернувшись, я выхожу из кухни и чуть не сталкиваюсь с папой, который ловко уворачивается и отпрыгивает в сторону.

   – Эй, что за пожар?

   – Деметра не дала мне сходить в туалет, прежде чем затащила на кухню, чтобы получить в награду бекон, и мой мочевой пузырь сейчас не очень-то ценит ее преданность жареным свиным продуктам.

   – Принято. Я лучше уберусь с дороги. – Он смеется и направляется на кухню, чтобы поцеловать папса.

   Я на мгновение замираю, наблюдая за их тихой нежностью, и чувствую лёгкий шлейф... чего-то. Не знаю, как это назвать. Часть меня хотела бы иметь то же самое — глубокую любовь, которую они разделяют, общие шутки, юмор и связь. Но почему-то не думаю, что мне это суждено.

   Направляясь к ванной на первом этаже, я ненадолго останавливаюсь, чтобы погладить Цирцею, всё ещё растянувшуюся в своей лежанке. Она приоткрывает один сонный глаз, издаёт тихий довольный звук — и снова засыпает. Было время, когда она вилась у ног папса, выпрашивая завтрак вместе с Деметрой, но теперь ее шерсть покрыта сединой, а суставы болят. Будучи намного старше Деметры, она в последнее время стала гораздо медленнее и много спит. Мне больно осознавать, что у нее впереди меньше дней, чем позади.

   Оставив её спать, я быстро ныряю в ванную, наконец, справляю нужду с облегчённым вздохом и мою руки. В животе урчит — обычно по утрам я не особенно голоден, хотя всегда был ранней пташкой. Очевидно, я просто разделяю любовь Деметры к бекону.

   Вернувшись в огромную кухню, я занимаю свое обычное место за тяжелым дубовым столом, поцарапанным и помятым от времени. Не успеваю я и слова сказать, как папс подталкивает ко мне полную тарелку и ставит рядом кружку с чаем.

   – Спасибо. – Я выдавливаю слабую улыбку и беру нож и вилку.

   – О-о, я знаю этот взгляд. – Его взгляд перемещается на папу, который направляется к столу со своей тарелкой. – Кто-то паникует.

   – Я не паникую. – Я хмурюсь, когда папа легко опускается на стул напротив меня.

   – Вот и отлично, – непринуждённо говорит он, вытаскивая треугольник тоста из подставки в центре стола и начиная намазывать его маслом. – Потому что я — да.

   Я закатываю глаза.

   – В этом действительно нет необходимости, пап.

   – Конечно, есть. Наш малыш уезжает из дома и переезжает за сотни миль. – Он накладывает ложку фасоли на уголок тоста и откусывает кусочек.

   – Это едва ли двести миль. И это Лондон, а не чистилище.

   – Вопрос спорный, – бормочет папс.

   – Ты, кажется, забываешь, что мне уже тридцать, – продолжаю я. – Ни один тридцатилетний мужчина не должен жить с родителями.

   – В этом он прав, – соглашается папс, присаживаясь к столу. Деметра тут же начинает кружить у его ног, явно надеясь на добавку бекона.

   – Спасибо. – Я откусываю кусочек сосиски и одобрительно хмыкаю.

   Папа снова открывает рот, но папс тянется через стол и накрывает его руку своей.

   – Дорогой. С ним все будет хорошо.

   – Ты вообще представляешь, сколько людей живёт в этом городе? Восемь с половиной миллионов. Восемь с половиной миллионов человек, транслирующих каждую случайную мысль и каждое чувство, – он поворачивается ко мне с тревогой. – Я знаю, что за последние годы ты научился держать часть своих способностей под контролем, но это было здесь, на ферме, в относительной изоляции, чтобы тебя не захлёстывало. Я не понимаю, почему ты не можешь остаться где-нибудь поблизости. Я не против того, чтобы ты съехал. Правда. Но почему обязательно Лондон?

   Я откладываю вилку.

   – Ты знаешь, почему, – говорю я тихо.

   – Милый, мы уже говорили об этом, – вмешивается папс, его голос твёрдый, но мягкий. – Он имеет право знать свою мать.

   Папа хмурится.

   – Я не спорю, но тебя не было там в ту ночь. Ты не видел того испуганного ребенка. Это была не какая-то сбежавшая из дома малолетка, которая попала в беду. Она была напугана, и не за себя. За своего ребенка. – Он переводит взгляд на меня. – Она сразу поняла, кто я такой. Именно поэтому попросила меня забрать тебя и уберечь. Эта девочка хотела, чтобы ты оказался как можно дальше от её семьи — и не потому, что стыдилась тебя. Я увидел ее любовь к тебе в тот момент, когда положил тебя ей на руки. Этот визжащий розовый комочек из извивающихся ручек и ножек с копной рыжих волос.

   – Очаровательно. – Мои губы кривятся.

   – Харрисон, у этой семьи есть мрачные тайны. Не знаю, какие именно, но знаю одно: всё, что они скрывают, опасно.

   – Вот почему я должен уехать.

   Отец тяжело сглатывает.

   – Я очень переживаю за тебя. Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности и счастлив.

   Ножки стула громко скребут по полу, когда я встаю. Оставив завтрак нетронутым, я пересаживаюсь на стул рядом с папой, обнимаю его и кладу голову ему на плечо, как в детстве.

   – Я счастлив, – шепчу я, чувствуя, как он поднимает руку и гладит меня по волосам. – Я никогда не смогу отплатить вам за все, что вы для меня сделали.

   – Харрисон, тебе не за что расплачиваться, – настаивает папс, и я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него.

   Он всё тот же человек, которым я всегда восхищался: высокий, широкоплечий, с крепкими руками; лёгкая щетина на челюсти, светлые волосы, тронутые сединой. На нём одна из его фирменных гавайских рубашек, надетая поверх старой футболки с логотипом группы, выцветшие Levi's и тяжёлые ботинки.

   Даже в свои пятьдесят с небольшим он по-прежнему привлекателен, как и папа. Я смотрю на его безжалостно выглаженные джинсы цвета индиго и светло-серый свитер, на белый воротничок рубашки-поло, аккуратно заправленный поверх выреза. Его темные волосы теперь разбавлены седыми прядками, а ямочки на щеках углубились, превратившись в морщины, когда он улыбается.

   Когда я смотрю на них обоих, меня переполняет любовь к этим двум мужчинам.

   – Твой папс прав. Здесь нет никаких долгов, никаких расчётов, – папа поднимает руку и нежно обхватывает мой подбородок. – Ты был и остаёшься абсолютным светом в нашей жизни, и мы бы ничего не стали менять.

   – Даже если бы могли иметь нормального ребёнка? – вырывается у меня прежде, чем я успеваю остановиться.

   – Что? – шепчет папа.

   – Я просто имею в виду, что со мной всегда было нелегко, - признаюсь я. – Я знаю это. Вам приходилось переезжать и постоянно приспосабливаться к моим... особенностям. Все те разы, когда мы не могли никуда пойти или общаться с людьми, потому что мне было слишком тяжело находиться среди них. Я отнимал у вас всё время и был такой обузой, что вы не смогли завести больше детей.

   – Харрисон, как долго ты так себя чувствуешь? – спрашивает папс с серьезным выражением лица.

   Я пожимаю плечами.

   – Мы никогда не хотели и не нуждались в других детях, – твердо говорит папс и берет меня за руку. – Ты был нашим с того момента, как мы впервые увидели тебя, и каждое мгновение с тобой было радостью, а не бременем. Гарри, – он сжимает мою руку, – ты идеально несовершенен, как и все мы. И мы не хотели бы, чтобы ты был другим.

   – Но я не такой, как все, не так ли? – бормочу я. – Именно поэтому мне нужно уехать. Именно поэтому мне нужно найти мать и поговорить с ней. Я должен понять, почему я другой и есть ли ещё кто-то вроде меня. Но, пожалуйста, пожалуйста, поймите, что это не отразится ни на вас, ни на мне. Я вас очень люблю. Вы — мои родители, моя семья. Просто во мне есть часть, которая... – слово «недостает» кажется неправильным, и я выбираю другое. – Необъяснима. – Я пожимаю плечами и продолжаю: – Я пытаюсь понять, кто я и, что ещё важнее, почему я такой. А для этого мне нужно найти биологическую часть своей семьи. Мне нужно знать, унаследовал ли я это... – я качаю головой. – Мне нужно понять, есть ли причина или я просто странная аномалия.

   – Я понимаю, – вздыхает папа. – Но пообещай, что будешь звонить. И что скажешь нам, если возникнут проблемы.

   – Обещаю, – тихо говорю я.

   – Хорошо, – он медленно выдыхает. – А теперь тебе лучше доесть завтрак.

   – Что? – я оборачиваюсь и вижу Деметру, сидящую на моём стуле и с явным удовольствием жующую бекон. Сосиски тоже исчезли. На тарелке остались только яйца и фасоль — то, что ей явно не по вкусу.

   – Это твоя вина. – Папа бросает укоризненный взгляд на папса.

   Я тяжело вздыхаю.

   – Я буду только тост.