Пролог

   Корделия Кроушенкс

   Лондон, 1850 год

   Психиатрическая лечебница Кроускрофт, Спиталфилдс.

   Луна — бледный призрак среди темных облаков, едва различимый над вездесущим смогом грязных улиц Лондона. Ее болезненные лучи света проникают сквозь решетки высокого окна ровно настолько, чтобы я могла видеть, прижавшись к холодным кирпичам стены. Глаза давно привыкли к темноте моей камеры; пациентам не разрешено пользоваться светом, даже одной-единственной свечой.

   Они, как и я, скованы в темноте, как звери. Хуже зверей. По крайней мере, бездомные животные могут свободно бродить по улицам.

   Тень скользит по луне, ненадолго погружая комнату во мрак, и когда тусклый свет возвращается, он падает на узкую металлическую кровать — единственный предмет мебели в маленькой комнате. Грубое одеяло сбилось комком на тонком голом матрасе, а кожаные ремни и цепи безвольно свисают с четырех углов.

   Меня пробирает сильная дрожь, я поджимаю ноги, пытаясь сохранить тепло, но это бесполезно. Я не могу вспомнить время, когда мне было тепло и безопасно. Воспоминания о прошлом кажутся далеким сном, туманным из-за постоянных наркотиков, которыми меня пичкают.

   Я также не помню, когда в последний раз носила приличную одежду. Когда-то у меня были элегантные платья и изысканные украшения. Теперь мне позволено носить только тонкую рубашку, грязную от пятен и едва позволяющую прикрыть стыд, хотя от него ничего и не осталось. В таком месте я очень быстро поняла, что мое тело мне больше не принадлежит.

   У меня онемели пальцы на ногах, ступни и голени покрыты грязью, когда я пытаюсь поджать их под себя. На данный момент мои обнаженные руки прикрыты узкими рукавами смирительной рубашки, в которую меня заковали. Любое ощущение тепла, которое я могла бы почерпнуть из тяжелой и тесной ткани, заглушается жгучей болью, обжигающей плечи из-за того, что я была связана в одном положении в течение нескольких часов. Я даже не могу немного пошевелиться, чтобы ослабить давление. Мало того, что ремни туго застегнуты, так еще и толстый кожаный пояс обмотан вокруг моей талии, а с него свисают крепкое металлическое кольцо и цепь, прикрепленные к стене.

   Я так измучена, что даже не могу лечь на холодный, беспощадный каменный пол.

   В таком месте слишком легко потерять себя — я вижу это каждый раз, когда меня вытаскивают из комнаты. Я вижу других вдоль узких коридоров, привязанных к инвалидным коляскам или сгрудившихся в темных углах, скованных жесткими холщовыми смирительными рубашками. Ничего не осталось, ни проблеска разума; они — ходячие трупы. У некоторых новеньких еще сохраняется атмосфера безнадежности, но те, кто здесь давно — те, кого подвергли лечению доктора Уайта, — выглядят безжизненными.

   Но не я.

   Моя боль и ярость подпитывают меня. Я знаю, что как только сдамся, все будет кончено. Моя жизнь — сущий ад, каким она была последние семь лет. Единственная причина, по которой я выжила так долго, — это то, что я одна из его любимых игрушек.

   Доктор Игнатиус Уайт.

   Для остального лондонского общества он — гений. Чрезвычайно умный, удостоенный похвал Королевского колледжа хирургов и самой королевы за новаторские методы лечения душевнобольных — по крайней мере, так он часто хвастается.

   Полагаю, многие сочли бы его привлекательным мужчиной: всегда безупречно одетый, с аккуратными усами и тёмными волосами, тронутыми сединой на висках. Но всё это — лишь поверхностная оболочка.

   Когда я была ребенком, мой отец служил одним из британских губернаторов провинции в Индии, где мы жили несколько лет, прежде чем вернуться в Англию. Я очень хорошо помню заклинателя змей, который однажды пришёл в посольство. Брат и сестра с восторгом наблюдали за змеей, увлеченные ее изящным танцем, но не я. Я наблюдала за мужчиной: за его глазами, движениями, каждым микровыражением на его, казалось бы, бесстрастном лице. Другие видели танец, как змея подчинялась воле мужчины, но они не видели того, что видела я, — как он причинял ей боль. Как он дразнил ее, а потом запирал там, где никто не мог ее увидеть.

   Доктор Уайт напоминает мне того заклинателя змей. То, как он вкрадчиво уговаривает и манипулирует людьми, а они, не подозревая о его истинной сущности, обожают его за это, совершенно не осознавая, что танцуют под его дудку. Никто из них не видит монстра за маской.

   Но я вижу.

   Я вижу его и знаю. Доктор Уайт — человек, который наслаждается, причиняя боль, который упивается страданиями других. Его положение в психиатрической лечебнице Кроускрофт дает ему полную свободу для проведения жестоких и неэтичных медицинских экспериментов, и это далеко не единственные его извращения.

   Я уже сбилась со счёта, сколько раз он приходил в мою комнату глубокой ночью. Прикованная к кровати тяжёлыми кожаными ремнями и накачанная наркотиками, я не в состоянии сопротивляться ему, не в силах помешать ему брать от моего тела всё, что он хочет. Я рано поняла, что нельзя издавать ни звука, нельзя давать ему этого удовольствия. Никто не пришёл бы мне на помощь — в конце концов, что значит еще один крик в этом адском месте, которое называется больницей.

   Даже когда я забеременела от его постоянных изнасилований, он не остановился. Я удивлена, что вообще смогла выносить ребёнка до срока, учитывая наказания и медицинские процедуры, которые я перенесла в это время. Может быть, это и было его планом с самого начала — что с достаточной жестокостью я потеряю ублюдка, которого он мне зачал.

   Девочка. Я успела лишь мельком увидеть её между своих ног — она кричала и извивалась на окровавленных простынях, прежде чем одна из медсестёр завернула её в грубое одеяло и поспешно вынесла из комнаты. Меня же оставили там — в ледяном холоде, истекающую кровью и опустошённую. Возможно, они надеялись, что я умру, но я не умерла. Я выжила.

   Я не знаю, что стало с моей дочерью. Если она выжила, то сейчас ей должно быть пять лет. Я смотрю на голую кирпичную стену, на ряды мелких аккуратных царапин, которые отмечают течение времени в этом кошмаре.

   Холодная ярость разливается по моим венам, словно лёд. Я отомщу. Что бы они со мной ни делали, я выдержу. Даже сейчас я ощущаю приглушённое присутствие своей магии глубоко внутри, дремлющей. Постоянные наркотики и пытки почти лишают меня возможности сосредоточиться и воспользоваться своей силой, но она всё ещё там... ждёт.

   Звон ключей и лязг металлического замка заставляют меня резко поднять голову, сердце замирает от глубокого, первобытного инстинкта — ощущения приближающегося хищника. Дверь медленно распахивается, заброшенные петли протестуют пронзительным скрипом.

   На мгновение я щурюсь от внезапного яркого света лампы, хотя она и приглушена. Дверь закрывается с громким щелчком, и постепенно, когда мои глаза привыкают к свету, начинает проступать знакомая фигура.

   Доктор Уайт стоит надо мной, глядя сверху вниз, держа в одной руке лампу, а в другой — тяжёлую связку ключей. Несмотря на поздний час, его волосы всё так же аккуратно расчёсаны и смазаны маслом, ни один волосок не выбивается, воротничок безупречно накрахмален, а белый халат — без единой складки.

   – Добрый вечер, Корделия.

   Его мягкий голос, лишенный какого-либо тепла, эхом раздается в тишине комнаты. Я ему не отвечаю. Он этого не заслуживает. Я говорю только тогда, когда сама этого хочу — это одна из немногих средств контроля, которые у меня остались.

   Выражение его лица мне хорошо знакомо. То, которое он никогда не показывает остальному миру. Сейчас он без маски — все следы человечности исчезли, оставив пустоту, которую я не могу объяснить. Словно у него вовсе нет души.

   – Я вижу, сегодня ты намерена быть трудной, – говорит он, слегка приподнимая бровь. Его губы изгибаются в глубоко неприятной улыбке. Она тревожит, заставляет мой желудок сжиматься. В этой улыбке нет ни капли юмора — лишь жестокая жажда.

   Он спокойно ставит лампу на пол и кладёт рядом ключи. Его начищенные туфли издают медленный, зловещий стук, когда он пересекает маленькую комнату, направляясь ко мне. Я не могу сдержать непроизвольного движения и ещё сильнее прижимаюсь к стене. У меня нет ни единого шанса отбиться — не с прижатыми к телу руками, — но это не значит, что я собираюсь хоть в чём-то ему подчиняться.

   Я злобно смотрю на него, и ненависть к этому человеку вибрирует в каждой клеточке моего тела. Он приседает передо мной, слегка наклоняя голову, и смотрит на меня. Медленно он поднимает руку и заправляет спутанный локон моих волос за ухо, его пальцы скользят по острой грани моей скулы.

   Раньше я была мягче, с изгибами, которые привлекали множество восхищенных взглядов, но теперь я слишком худая, лицо изможденное, с впалыми щеками и острыми углами, кости едва прикрыты слоем сухой кожи. Результат чрезмерного употребления наркотиков и недостатка пищи.

   – Все еще красивая женщина, – тихо говорит он, почти про себя, и проводит пальцем по моей челюсти.

   Я вырываюсь, но он хватает меня за лицо, его пальцы больно впиваются в челюсть, достаточно сильно, чтобы оставить синяки. Не то чтобы кто-то заметил... или кому‑то было дело.

   – Ты будешь сопротивляться? – шепчет он, его глаза горят нечестивой радостью. – Ты знаешь, как мне нравится, когда ты сопротивляешься.

   Я дико шиплю и резко отдергиваю голову, несмотря на боль, которую он причиняет, не ослабляя хватку.

   – Да, – мурлычет он. – Вот так. Ты же знаешь, что я с тобой сделаю, правда?

   Я не отвечаю, но он все равно наклоняется ближе, пока я не чувствую запах его одеколона, что-то древесное, смешанное с бергамотом. Один только его запах вызывает у меня тошноту.

   – Я заставлю тебя страдать, – напевает он, его лицо так близко к моему, что я чувствую его дыхание на своих губах. – Ты и представить себе не можешь, насколько слаще, когда я преодолеваю твой железный контроль и заставляю тебя кричать в агонии.

   Я выдерживаю его взгляд, мое отвращение к нему очевидно по моему тону, когда я резко шепчу:

   – Это ты будешь кричать.

   Его глаза расширяются от удивления, что я действительно заговорила, но прежде чем он успевает что-либо сказать, я бросаюсь вперед и злобно впиваюсь зубами в его нижнюю губу. Он кричит, но я вцепляюсь в этот кусок плоти и отказываюсь отпускать его.

   Он издаёт яростный крик, смешанный с болью, и пытается оттолкнуть меня, но мои зубы крепко сжаты, и я не отпускаю. Он продолжает кричать, даже когда медный привкус его крови наполняет мой рот. В отчаянии он хватает меня за спутанные волосы и резко дёргает.

   Моя голова резко откидывается назад, и мы, наконец, разъединяемся. Он падает навзничь и с глухим стуком ударяется об пол, отползая от меня. Кровь стекает по его подбородку, алая жидкость окрашивает его некогда белоснежный халат. Его глаза полны шока, а рот застыл гримасой с обнажёнными нижними зубами.

   Я смотрю на него с полным презрением и выплевываю бесполезный кусок плоти, который когда-то был его нижней губой, на пол между нами. Он смотрит на него с ужасом, и впервые за много лет я улыбаюсь.

   – Больно? – холодно спрашиваю я. Это он всегда шептал мне на ухо, когда впихивал в меня свой член.

   Он прижимает руку ко рту в тщетной попытке остановить поток крови и с трудом поднимается на ноги. Я бесстрастно наблюдаю, как он чуть не срывает дверь с петель и исчезает в коридоре.

   – Больно? – кричу я ему в спину, прежде чем запрокинуть голову и маниакально рассмеяться. Мой громкий хохот, похожий на какофонию криков гиен, поднимает других пациентов. Я слышу их крики и вопли, стук и грохот, а сама продолжаю смеяться, мой голос пронзительный и насмешливый.

   Наказание наступает быстрее, чем я ожидала. Через несколько минут доктор Уайт возвращается, прижимая к ужасной ране у рта туго сложенный квадратик марли. Его сопровождают Хоббс и Купер, его лакеи, маскирующиеся под санитаров, но я видела выражение их глаз. Они разделяют любовь своего работодателя к страданиям других.

   – Отведите ее в ванную, – приказывает Уайт, но его команда звучит приглушенно и искаженно. Он также звучит мокро.

   Двое крепких мужчин шагают вперед и расстегивают широкий кожаный ремень, который держал меня привязанной к стене; смирительную рубашку они оставили. Они поднимают меня между собой, мои онемевшие ноги бесполезно болтаются подо мной, я нахожусь на высоте более чем четверти метра от пола, когда они выносят меня из комнаты.

   Коридоры тускло освещены, а от коптящего жира настенных светильников исходит тошнотворный запах. Взрывы и грохот эхом раздаются по коридору, когда кричащие пациенты бросаются на запертые двери, визжа как гарпии.

   Я все еще смеюсь. Энергия пациентов пульсирует в воздухе, как живое, дышащее существо. Их безумие питает меня. Я чувствую, как взгляд доктора Уайта прожигает мне спину. Меня силой относят в большую комнату на следующем этаже, комнату, которую я слишком хорошо знаю. Я знаю, что меня ждет, но не боюсь. Каждая секунда пыток будет стоить того, чтобы снова услышать крик агонии Уайта, когда я сдирала плоть с его жестокого лица.

   Я покончила с мужчинами, пытающимися меня контролировать.

   Впервые за много лет я чувствую, как магия пробуждается в крови, ещё не пробудившись полностью, но беспокойно ворочаясь. Это лишь вопрос времени, когда я снова обрету контроль над своей силой, и тогда каждый мужчина, который причинил мне зло, будет страдать.

   Купер пинает дверь, и она распахивается с грохотом, звук эхом разносится по всему помещению. Взгляд падает на еще одну знакомую фигуру. Сестра Агата, как всегда безупречная в своем темно-синем платье с высоким воротником и длинными рукавами, с накрахмаленным белым фартуком, приколотым спереди и завязанным вокруг тонкой талии.

   Ее темные волосы туго собраны в аккуратный пучок на затылке, и, как обычно, на ее бледном лице читается сдержанное неодобрение.

   Она стоит рядом с большой жестяной ванной, наполненной, как я знаю, ледяной водой. Ее глаза расширяются от ужаса, когда она замечает мой вид, скорее всего, обращая внимание на кровь, все еще липкую на моем подбородке и пропитавшую переднюю часть моей смирительной рубашки. Ее губы сжимаются, и взгляд скользит к доктору Уайту, который входит в комнату за мной, прижимая к губам пропитанную кровью ткань.

   Смирительную рубашку, в которую я закована, грубо расстегивают и сдергивают с меня. Освободившись, мои руки тяжело падают по бокам. Поднять их – настоящая мука, так они онемели от многочасового неподвижного положения. Прежде чем я успеваю что-либо предпринять, Хоббс и Купер снова подхватывают меня. Я сопротивляюсь, но это бесполезно — мое тело отказывается подчиняться, а эти двое мужчин большие и сильные. Но я все равно царапаюсь, кусаюсь и кричу, царапая каждый дюйм кожи, до которого могу дотянуться.

   Я дико извиваюсь, но им удается скрутить меня, затащить в ванну и погрузить в воду. Она настолько холодная, что выбивает воздух из легких, и я даже не могу кричать. Ледяная температура ощущается как тысячи иголок, пронзающих мое тело.

   Один из санитаров больно хватает меня за волосы и силой опускает голову под воду. Звуки в ушах приглушаются, и я отчаянно барахтаюсь, но жестокие руки прижимают меня ко дну. Легкие горят от нехватки воздуха, а сердце бешено колотится от внезапного удара ледяной воды, обжигающей кожу.

   Зрение начинает мутнеть от отчаянной потребности в воздухе. Как раз когда всё начинает расплываться, мою голову резко вытаскивают из воды. Я едва успеваю вдохнуть, как меня снова погружают под воду. Это повторяется несколько раз, пока мое тело не становится таким онемевшим и тяжелым от холода, что я больше не могу сопротивляться. На мгновение я задаюсь вопросом, не конец ли это, не тот ли это момент, когда они убьют меня, но я не могу смириться с этим.

   Я чувствую только ярость.

   Внезапно моя голова оказывается над водой, и я прижимаюсь спиной к краю ванны, тело сотрясают болезненные судороги. Мой затуманенный взгляд фиксируется на окровавленной фигуре доктора Уайта.

   – Т-ты у-умрешь в м-муках, – шепчу я ему, громко стуча зубами и сотрясаясь всем телом. – К-клянусь.

   Уайт смотрит на сестру Агату и кивает. Она наклоняется вперед с чем-то в руке. Мою голову грубо отклоняют в сторону, и я чувствую резкий укол в шее, когда игла пронзает кожу. Но я даже не вздрагиваю, не сводя с Уайта исполненного ненависти взгляда, пока у меня не темнеет в глазах.

⛤⛤⛤

   Не знаю, сколько прошло времени. Я то просыпаюсь, то снова проваливаюсь в забытье. Я не могу пошевелиться, но чувствую, как тяжелые кожаные ремни натирают тело в тех местах, где я привязана к кровати. Зрение затуманено, но я узнаю комнату, которая стала моей тюрьмой на долгие годы; она знакома мне так же, как и боль.

   Живот сводит судорогой, как и всегда, когда они не дают нам скудные порции еды, которые нам полагаются. Во рту пересохло, горло сводит спазмом, когда я пытаюсь сглотнуть. Я понятия не имею, что они со мной делали, пока я спала, и как долго это продолжалось.

   Когда туман, окутывающий мой разум, наконец, начинает рассеиваться, и я начинаю чувствовать, как каждый сантиметр моего тела кричит от боли, как гнойный зуб, я понимаю две вещи.

   Первое. Я не одна.

   Моя голова безвольно склоняется, и глаза постепенно начинают фокусироваться. Я вижу, что доктор Уайт сидит, напряженно выпрямившись, на стуле рядом с моей кроватью.

   Второе. Должно быть, прошло не менее суток.

   Я бросаю взгляд на его изуродованную губу. Его когда‑то привлекательное лицо теперь навсегда перекошено в уродливой гримасе. Очевидно, они пытались зашить его нижнюю губу, но из-за отсутствия такого большого куска восстановить ее не получилось. Вместо этого они сшили края вместе, оставив его рот бесформенным месивом, которое, вероятно, сильно затрудняет ему приём пищи. Сама рана частично зажила, покрылась коркой и обезображена уродливыми чёрными швами.

   Это вызывает у меня улыбку. Чего он, уверена, больше не сможет делать.

   – Наконец-то, – хрипло произношу я, едва слышным шепотом, – они увидят тебя таким, какой ты есть на самом деле — монстром.

   Его темные глаза сверкают злобой, и он резко встает; ножки стула протестующее скребут по полу. Он наклоняется и гладит меня по голове, изображая нежность, на которую не способен.

   Ощущение от его прикосновения кажется не только неприятным, но и странным. Из-за вялости одурманенного наркотиками мозга мне требуется некоторое время, чтобы понять почему.

   Волосы исчезли. Я чувствую его ладонь на голой коже головы, и это заставляет меня съежиться. Не из-за тщеславия. Меня раздевали, пытали, унижали, насиловали, издевались надо мной, накачивали наркотиками... список можно продолжать. Я больше не забочусь о том, как я выгляжу, а обычно я грязная, со спутанными, слипшимися волосами, и воняю до небес. Не то чтобы я верила, что такое место существует.

   Уже нет.

   – Корделия, всё такая же дерзкая, – бормочет он. Его рот больше не в состоянии чётко произносить те слова, которыми он когда‑то умел очаровывать и ублажать высшие слои общества. – Ты всегда была моей любимицей.

   Его пальцы скользят по моему подбородку и вниз по горлу. Я шевелюсь и чувствую путы на запястьях.

   – Так много огня, – невнятно произносит он, и я с трудом понимаю его. – Я всегда думал, что, в конце концов, сломаю тебя, но вот ты здесь... – Его пальцы скользят по моей груди, затем играют с широким кожаным ремнем, приковывающим меня к кровати. – Здесь наши пути расходятся, но я хочу, чтобы ты знала, что твоя жертва не будет напрасной. Я смогу многому научиться у тебя, смогу понять, как работает твой ум. Эта несгибаемая воля, этот огонь, который отказывается погаснуть.

   – Что значит моя жертва? – спрашиваю я.

   Нездоровый блеск в его глазах подсказывает, что он ухмыляется, несмотря на то, что губы отказываются подчиняться.

   – Я собираюсь вскрыть твой череп, – бормочет он, проводя пальцами по моей коже головы. – А потом... я собираюсь препарировать твой мозг.

   – Ты не можешь этого сделать, – шиплю я.

   – Кто меня остановит? – бессердечно отвечает он. – В официальных документах будет указано, что ты умерла после непродолжительной болезни, и я провел вскрытие. Все это совершенно законно. Уверен, что Королевский колледж хирургов еще больше похвалит меня за вклад в исследование болезней человеческого разума.

   – Ты думаешь, что победил, – хриплю я резким шепотом, – но твоя боль только начинается. Я заставлю тебя страдать сильнее, чем ты когда-либо считал возможным, а потом, когда ты будешь кричать в агонии, я позабочусь о том, чтобы ты переживал это снова и снова.

   – Бред, Корделия, – цыкает он. – Вся здесь власть у меня, а у тебя — только пустые угрозы и бред. Но уже ненадолго.

   Он силой прижимает ладонь к моему подбородку, сжимая мои челюсти, чтобы я не могла укусить, а затем наклоняется и прижимает свой изуродованный рот к моему в жестокой пародии на поцелуй любовника. Запах гниющей плоти вызывает у меня рвотные позывы.

   Он отстраняется, и я жалею, что мои руки не свободны — я бы с удовольствием стерла с губ отвратительное ощущение его прикосновения. Вместо этого я смотрю, как он направляется к двери и распахивает её. Хоббс и Купер закатывают хирургическую тележку и перекладывают меня на неё, снова крепко фиксируя ремнями.

   Я не сопротивляюсь: в этом нет смысла, и уж тем более я не собираюсь доставлять Уайту удовольствие, показывая, что сломалась. Пусть он делает свою операцию, пусть забирает мою жизнь. Если он думает, что на этом всё закончится, он ошибается. Я приду за ним, и не будет ни на земле, ни в аду места, которое укроет его от моей ярости.

   Меня везут по длинному коридору в другую часть здания, которую я никогда не видела. Комната большая, с кафельными стенами и маленькими окнами, через которые проникает свет.

   Прошло так много времени с тех пор, как я видела дневной свет, с тех пор, как я чувствовала солнце или дождь на своей коже. Может быть... может быть, скоро. Может быть, когда все закончится. Смерть — это еще не конец. Я знаю это наверняка. Между небом и землей есть гораздо больше вещей, чем могут понять такие маленькие, жестокие человечки, как Уайт.

   Но я верю. Я видела это. Я держала силу в своих руках — и сделаю это снова. В этом у меня нет ни малейшего сомнения.

   Они перекладывают меня с каталки на какой-то хирургический стол и привязывают. Я наклоняю голову в сторону и вижу стол, на котором лежит огромное количество неприятного вида серебряных инструментов: зловещего вида шурупы и сверла, ножи, щипцы и пилы. Банки, наполненные какой-то жидкостью, выстроены в ряд с крышками рядом, как будто ждут, когда в них поместят образцы.

   – Ну что, начнем? – Доктор Уайт подходит к столу, берёт бутылку с надписью «Эфир» и смачивает сложенную марлю в жидкости. – Я бы предпочел, чтобы ты бодрствовала и наслаждалась каждым мгновением, но должен подчиниться требованиям науки. Я не могу позволить тебе корчиться от боли, не хочу повредить участки твоего мозга, когда буду его извлекать, но я также хочу наблюдать за ним, пока ты еще дышишь. Представь себе! Изучать живой мозг. Нет, мне нужно, чтобы ты была жива, но неспособна к действиям. Так что не волнуйся. Как бы я ни хотел иного, ты ничего не почувствуешь.

   – Я запомню это, когда придёт твое время, – шиплю я.

   Он глухо, невесело усмехается.

   – Всё еще полна бравады, даже в самом конце. Мне будет чрезвычайно приятно изучать твой разум.

   Он прижимает ткань к моему рту и носу. Запах резкий и горький, обжигающий ноздри и горло. Комната мгновенно начинает кружиться, меня подташнивает, и рот наполняется слюной.

   Вдруг ткань сдёргивают, и я пытаюсь жадно вдохнуть чистый воздух. У меня кружится голова, в глазах всё плывёт, но я слышу, как распахивается дверь и раздаётся голос доктора Уайта:

   – Кто вы, чёрт возьми? Вам здесь не место, – восклицает он в возмущении.

   Голова бессильно клонится в сторону, и я часто моргаю, пытаясь побороть дезориентацию и отчаянное желание закрыть глаза и уснуть. В комнате находятся трое незнакомых мужчин. Двое из них — полицейские констебли, их легко узнать по форме, а вот третий, с яростным выражением лица, застывший напряжённо между ними, мне знаком. Сознание кричит, что я знаю, кто этот человек, но я всё глубже погружаюсь во тьму и смятение.

   – Я пришёл за Корделией. Вы обязаны немедленно передать её под мою опеку, – рявкает мужчина, и в его голосе слышится едва сдерживаемая ярость.

   – У вас нет на это полномочий, – отвечает доктор Уайт. – Я её лечащий врач. Ее отец передал ее под мою опеку, и поэтому я обладаю всеми необходимыми полномочиями в отношении ее лечения. В этом вопросе нет никого выше меня. Я определил, что она неспособна функционировать в обществе. Она представляет опасность для себя и окружающих, так что вы должны немедленно уйти. Вы прерываете очень важную медицинскую процедуру.

   – Нет, – категорично отвечает мужчина.

   – Нет? – повторяет доктор Уайт, и становится ясно, что он не привык к тому, чтобы его власть ставили под сомнение.

   – У меня есть подписанное разрешение Ее Величества королевы Виктории, скреплённое королевской печатью, – заявляет мужчина. – Так что существует власть выше вашей.

   – Невозможно, – шипит доктор Уайт. Он выхватывает документ из протянутой руки мужчины и начинает читать. – Как вы это получили?

   – Вы не единственный, у кого есть друзья на самых верхах, доктор Уайт. А теперь немедленно передайте её мне.

   – Кто вы? – рычит доктор Уайт.

   – Меня зовут Корнелиус Кроушенкс, – хладнокровно отвечает мужчина. – И я пришел за своей сестрой.