Глава 4, в которой случаются разные неожиданности

Момо осталась на ночь, впервые за всё время, что они вообще были знакомы. В какой-то момент говорить уже не нужно было: они сказали всё, и даже немного больше. Они лежали на кровати и смотрели в потолок молча, и лишь иногда Юки чувствовала, как последние оставшиеся слёзы скатываются по вискам, затекая в волосы. Момо оказалась права: им действительно нужен был этот разговор. Юки нужен был.

Она никогда не рассказывала эту историю даже себе. Вспоминать её вообще не хотелось, это казалось глупым, ненужным и слишком болезненным. Но когда Юки начала, она поняла, что уже не сможет остановиться. Слова лились из неё нескончаемым потоком, а события всплывали в голове хаотично, цеплялись одно за другое, рассказ становился сбивчивым, но после него всё стало на свои места. Легче не стало, наоборот — стало даже немного больнее. Но теперь это ощущалось по-другому: вместо игл, торчащих в гноившихся ранах, внутри Юки бушевало лезвие, оставлявшее глубокие кровоточащие порезы.

Так было лучше. Раны однажды затянутся, и пусть они оставят после себя шрамы, всё равно — Юки будет дышать. Не цепляться побелевшими пальцами за поверхности, не сгибаться от тяжести, а дышать. Пусть пока и не полной грудью.

Утром она встала рано, гораздо раньше Момо. Внутренний будильник всегда поднимал её раньше звонка, а ответственность не давала проспать ни минуты больше. Понедельник. Юки ждали дела, и хоть уроков не планировалось до самого обеда, она всё равно должна была сделать эту дурацкую административную работу: заполнить и просмотреть отчёты самой себе, отправить счета, проверить состояние инвентаря и даже самой починить шкафчик в раздевалке.

За последние три года она научилась стольким вещам, что и перечислить было бы сложно. Став предпринимателем, она быстро поняла, что это означало на самом деле: теперь Юки была и бухгалтером, и экономистом, и техником, и даже маркетологом. Ждать каждый раз парня, что умеет подкручивать механизм шкафчиков и гайки на станке было слишком долго, да к тому же дорого. Теперь каждый раз, когда Юки делала это сама, она в уме подсчитывала сэкономленное. Может, однажды она накопит на новую машину. Или на расширение школы.

Наскоро собравшись и умывшись холодной водой — лицо у неё опухло от слёз, и Юки надеялась, что хотя бы к обеду оно приобретёт более приятный вид — она оставила для Момо записку и спустилась к машине. Даже не заметила, как доехала до школы.

Было настолько рано, что даже на парковке не было ни одной машины. Юки заняла своё место, откинулась в кресле и прикрыла глаза.

На самом деле ей было тяжело и больно. А кому не было бы? Восемь лет она на автомате отвечала на каждый его зов. Ни разу за это время не задалась вопросом, хочет ли она сама, и это казалось правильным. Не жертва насилия, а хорошая японская жена, дающая мужчине всё то, что ему нужно.

Они не были женаты. Если бы были — не Уэто бы сейчас блистала на сцене, а она, Юки, вместе с Момо шла бы на йогу. Но все восемь лет она была покорной, работящей, бесплатной женой.

В глубине души хотелось объявить этот спор заранее проигранным, забросить идею найти себе кого-то и просто начать жить самой, лишь бы не повторить этого сценария. Но она понимала, что в этом случае боль не уйдёт никогда. Да, затыкать её другим человеком тоже нельзя было... Но можно было позволить себе попробовать. Просто попробовать, сделать первый шаг к нормальной жизни, наполненной не только работой.

В конце концов, ей ведь понравилась прогулка, и даже понравился Сибата. Он был полной противоположностью Андо: мягкий, неловкий и изумительно воспитанный. Может, такой ей и нужен был?

Юки вздохнула, чуть высунулась из окна и посмотрела на себя в боковое зеркало. Лицо всё ещё была чуть опухшим, и под глазами пролегли тёмные круги... Она робко улыбнулась своему отражению и приободряюще приподняла подбородок. Что бы ни происходило в жизни, она собиралась с этим справиться. Стержень балерины в ней не могли сломить ни строгие, подчас даже жестокие преподаватели, ни Андо, ни серпентарий в театре.

Она вышла из машины, расправляя плечи, и краем глаза увидела, что на парковке появилась ещё одна машина. Видимо, погружённая в свои мысли, она даже не заметила, как Морита заехал внутрь и встал на своём месте. Сам он со своей шикарной белоснежной шевелюрой задержался у лифта, ожидая её.

— Доброе утро, — поклонилась ему Юки, проходя в открывающиеся двери.

— Доброе утро, — отозвался Морита, заходя вслед за ней.

Юки почувствовала на себе пристальный взгляд и аккуратно отвернулась: не хотелось, чтобы он её такой видел. В конце концов, вдруг с Сибатой не сложится, а терять такого перспективного жениха, как Морита, с таким классным местом на парковке, было бы глупо. Она усмехнулась собственной шутке и ещё сильнее спрятала лицо: после предыдущей встречи Юки было невозможно даже думать о нём серьёзно.

Лифт остановился на третьем этаже, и Юки, всё ещё не глядя на него, едва ли не бегом вылетела из лифта. Возможно, из-за спешки она задела Мориту, даже почти толкнула. Мысленно выругалась: та ещё грациозная балерина!

Он перехватил её руку, останавливая на полпути.

— Хирано-сан, — его спокойный твёрдый тон заставил поднять голову. — У вас всё в порядке?

Прозрачные голубые глаза словно заглядывали в душу. Колдун, не иначе... Серьёзный взгляд Мориты не переставал впечатлять с самой первой их встречи. Он будто видел всех насквозь, и от этого казался совсем уж непоколебимой мудрой глыбой, изваянием из кристалла. Хотя сколько ему было, тридцать пять? Вряд ли сильно больше. И всё же теперь Юки заметила в его глазах что-то новое: в них промелькнула тень беспокойства.

— Да, — кивнула она на выдохе.

Он не ответил. Выпустил её руку, и Юки попятилась назад, не понимая, чем это было. Что с ним произошло и почему он... коснулся её?

— Хорошего вам дня, Хирано-сан, — произнёс он в закрывающиеся двери.

Юки застыла на месте: внезапно почувствовала, что не справляется с таким количеством перемен в своей жизни, произошедших всего за три дня. Дурацкий спор с Момо, неожиданная прогулка с Сибатой и Томоко, болезненное признание собственных проблем... Ну да, не хватало только того, чтобы Морита вдруг проявлял к ней участие! Тем более, что Юки даже не понимала, почему. Что заставило его нарушить приличия и коснуться её?

Вздохнув и закатив глаза в ответ на собственные рассуждения, Юки отправилась к себе, втайне надеясь, что больше никаких сюрпризов этот день не принесёт.

***

Девочки построились вдоль станка, гул голосов постепенно затихал: чувствовалось, что урок вот-вот начнётся. Юки зашла в зал, одним хлопком заставляя класс умолкнуть.

— Начинаем! Un, deux, trois!

Из колонок полилась музыка, и старшие ученицы, уже знавшие движения разминки наизусть, принялись синхронно двигаться в такт аккордам. С ними было легче всего: в основном это были девочки, которые пришли в школу три года назад в первый набор. Иногда, отслеживая их прогресс, Юки могла надолго погрузиться в воспоминания об их первых занятиях.

Тогда она вообще не представляла, как общаться с детьми. Привыкшая молчать на уроках и в театре, она долго не могла заставить себя разговаривать с малышками и с трудом объясняла, как делать даже самые простые движения. Они тоже не доверяли ей: больше жались друг к другу, держась на почтительном расстоянии, смотрели на всё со страхом. Движения у них, конечно, получались плохо: Юки и правда отвратительно объясняла.

И всё же девочки постепенно, шаг за шагом, растопили её сердце. На самом деле им все очень помог балет: Юки не могла объяснить, как именно нужно держать ноги для жете, но могла показать, как сама может выражать чувства через танец. Восхищённые, они ощущали всё то, что она рассказывала: не понимали умом, а воспринимали душой. Благодаря этому отношения между ними начали теплеть.

Теперь они были настоящей командой: старшие девочки и она. Они разделяли её эмоции и делились своими новостями. Они занимались с искренним удовольствием, а Юки радовалась их успехам. Её первые девочки. Её боевой состав, уже выступавший не один раз и работавший на привлечение новичков лучше, чем любой маркетолог.

Мысли прервал громкий стук со стороны входной двери. Юки поморщилась: кому в голову могло прийти постучать посреди урока?

— Шажман де пье, — скомандовала она классу и вышла к двери.

За дверью стоял курьер с тонким и элегантным букетом ирисов. Юки даже решила, что он зашёл к ней по ошибке, но сомнения тут же были развеяны.

— Хирано Юки-сан? — уточнил курьер.

— Да, — недоверчиво ответила она.

— Для вас букет. Распишитесь, пожалуйста, в квитанции.

Имени отправителя в квитанции не было, но Юки заметила небольшую открытку, прикреплённую к букету. Мгновенно она перебрала в голове варианты, и единственное имя, которое всплыло в памяти — Сибата.

Как только курьер откланялся и ушёл, Юки с любопытством заглянула в открытку.

"Надеюсь, этот скромный подарок позволит вашему дню стать немного светлее. Морита Акихико".

Юки удивлённо уставилась на подпись, совершенно не веря тому, что видела. Может, кандзи перепутала? Нет, вроде бы. Морита Акихико. Владелец здания, где она арендовала студию.

Этот взрослый, влиятельный и несомненно занятой человек решил выделить своё время на то, чтобы прислать ей цветы. Неужели она настолько жалко выглядела? Нет, не так, неужели этот жалкий вид его привлекал? Юки вспомнила, как он схватил её за руку, когда она выходила из лифта. Вспомнила его внимательный взгляд.

Что же, Морита Акихико, у вас очень специфичный вкус.

Вернувшись в класс с цветами, Юки заметила, что, хоть головы девочек и не повернулись к ней — дисциплина в классе всё-таки была хорошей, — но взгляды её провожали точно.

— Антраша, — громко произнесла она, чтобы переключить с себя внимание.

Девочки перестроили движения. Юки отнесла цветы в кабинет и неловко оглянулась в поисках чего-то, куда их можно поставить. Вазы у неё в школе никогда не было, да и цветов она ей не дарили уже несколько лет.

Её взгляд упал на пустую восьмилитровую бутылку, одну из тех, что Юки использовала для маленького кулера в раздевалке. Большой там было бы опасно ставить, да и неудобно, так что она предпочитала малютку от Сантори. Не в ведро же для мытья пола... Задумчиво стащив с горлышка крышку, Юки добавила в пустую бутылку воды и с трудом всунула внутрь цветы.

Концентрироваться на уроке стало очень сложно.

***

В перерыве между занятиями Юки уселась за компьютер, не переставая поглядывать на цветы. Ирис символизировал много всего, но такой букет можно было бы интерпретировать во фразу "жди хороших новостей". Знал ли это Морита, когда выбирал букет? Вряд ли, он не особенно был похож на человека, который знал язык цветов. И чего он точно не мог знать, так это того, что во время балетной карьеры Юки журналисты называли её благородным ирисом.

Она до сих пор помнила некоторые статьи о себе. Их и правда нравилось читать как одно из вознаграждений за тяжёлый труд. Виду Юки, конечно, не подавала, и никогда никому не рассказывала, но любимые газетные вырезки до сих пор хранились в ящике в глубине шкафа. Сейчас она уже их не доставала, чтобы не делать себе больно, но выбросить тоже не могла. Благородным ирисом Юки называли за сдержанный драматизм: она не разрешала себе помарок в танце, но ещё больше работала над чувствами, которые он должен был передавать. Она верила, что в истинном балете техника должна быть подчинена духовному наполнению образа, но никак уж не наоборот. Именно поэтому было так сложно понять выбор Уэто в качестве новой примы. Та не умела жить на сцене, не умела пропускать через себя происходящее и точно не умела наполнять танец важными смыслами.

Стало интересно: держалась ли в примах до сих пор? Три года — большой срок для балерины её уровня. Хотя если всё до сих пор решал Андо, то, может, и держалась. С его влиянием на Новый национальный театр и на японский балет в целом даже Сильфиду могли бы отдать деревянной Уэто.

Движимая внезапным любопытством, Юки зашла на сайт своего театра и бегло пролистала афиши. Последней постановкой перед каникулами была "Коппелия". Такой выбор для весенней поры, самого разгара интереса к театру, казался странным: она бы скорее ждала "Коппелию" зимой, это ведь традиционная рожд...

Балетмейстер: Андо Кинъити.

Сердце пропустило удар при появлении этого имени. Юки на секунду закрыла глаза, прикусила губу, прислушиваясь к себе. Да. Всё ещё больно. Но уже не так сильно, как раньше, и теперь эта боль хотя бы её не душила.

Вдох. Выдох. Снова вдох.

Юки открыла глаза и быстро пробежалась взглядом вправо, к списку танцоров.

Сванильда: Уэто Мидзуно.

Поморщившись от резавшего глаз сочетания имён, Юки не сдержалась от разочарованного вздоха. Уэто была слишком уж дёрганой для Сванильды. Да, за три года она могла научиться более-менее сносно исполнять хореографию, но изжить фальшь... Нет. Юки не верила в чудеса.

Она закрыла страницу, снова поворачивая голову к ирисам. Отчего-то они и правда успокаивали, а фиолетовые лепестки выглядели ободряющими. Если так вообще можно было сказать о цветах. Юки не смогла бы сейчас объяснить кому-нибудь, что чувствует, но, глядя на цветы, не могла не улыбаться.

"Жди хороших новостей".

Юки любила цветы. Именно поэтому они с Хаку поставили изгородь на крыше: чтобы когда угодно, когда бы ни захотелось, любой из них мог подняться и полюбоваться цветами. Правда, они не рассчитали, что цветение не получится наблюдать всё время... Ночью, когда они обычно сидели на крыше, цветы спали, да и вообще не всегда появлялись, подчинённые циклу времён года и своему собственному циклу жизни. В общем, цветов они практически и не видели. Так, пару раз натыкались, и то случайно.

Телефон, лежавший на столе, завибрировал так неожиданно и яростно, что Юки подпрыгнула на месте. На экране высветилось имя.

Сибата Мамору.

Улыбнувшись появившимся кандзи, Юки взяла телефон в руки, но отвечать не спешила. Будет ещё выглядеть, словно она ждала этого звонка. В голове считала гудки: первый, второй... На вызов она ответила только на четвёртый.

— Слушаю, — сказала она в трубку, стараясь звучать как можно нежнее.

— Хирано-сан, добрый день. Звонит Сибата Мамору.

Таким тоном он мог бы звонить из домоуправления или департамента образования. Ровным, спокойным, исключительно серьёзным. Не допускающим отхода от протокола беседы.

— Да, я узнала вас, — улыбнулась Юки.

— Я надеюсь, я вас не отвлекаю, — он так старался звучать нормальным, что даже Томоко стало бы понятно: готовился. Возможно, даже репетировал.

Ужасно хотелось рассмеяться в трубку, но Юки не была уверена, что он поймёт это правильно. Поэтому она внутренне собралась и ответила таким же спокойным тоном.

— Нет, Сибата-сан, у меня перерыв между занятиями.

— Я рад, — с некоторым облегчением отозвался он. — Я не очень хорошо понимаю расписание занятий.

Представив, как он рассчитывает время уроков, Юки едва не прыснула. Держаться становилось всё сложнее.

— Скажите, Хирано-сан, — его голос немного потеплел, — мне ведь не показалось, что вы согласились пойти на свидание со мной?

— Вы не называли это свиданием, — логично заметила она, — но вы правы, я согласилась на него.

— В таком случае скажите, какие у вас планы на... — он чуть замялся, — на среду и пятницу. На этой неделе.

— Минутку, — Юки быстро открыла календарь, — я свободна вечером в среду.

— В таком случае...

— Да, Сибата-сан, — быстро ответила она, — вы можете пригласить меня на это время.

— Тогда я вас приглашаю, — торжественно сказал он, но в его голосе теперь слышалась улыбка.

Юки помолчала, изо всех сил стараясь не смеяться, но это было сильнее её. Впрочем, это уже было и не так необходимо: первым рассмеялся он.

— Простите, — с трудом произнёс Сибата-сан. — Это наверное ужасно звучит.

— Да, — согласилась она, тоже больше не сдерживаясь, — это звучало ужасно... ужасно странно.

— Если честно, я боялся, что вы не воспримете приглашение серьёзно.

— Вам стоило бояться, что я спутаю вас с агентом из похоронного бюро.

— Об этом я не подумал.

Они смеялись, оба, и неловкость между ними быстро таяла. Юки поймала себя на мысли о том, каким же бархатным был его голос. Как у героя дорамы, который вот-вот закроет собой девушку. И смех его был приятным, не то что у некоторых — Андо всегда смеялся резко, ненатурально, будто только притворялся, что ему весело.

— Тогда, встретимся в среду?

— Да, уроки заканчиваются в семь.

— Позвольте мне забрать вас с работы.

— Я буду очень рада, — искренне ответила Юки.

Отключив звонок, она ещё немного задержала телефон в руках, пока не поняла, что до сих пор улыбается.

***

Юки даже не заметила, как закончился этот странный, даже немного безумный день. Надеясь, что необычности закончились, она задержалась в кабинете, проверяя поступления: как раз сейчас шло расчётное время для родителей, и нужно было не забыть отметить каждого оплатившего. Больше всего Юки не любила напоминать родителям об оплате. Это выглядело так грубо, даже когда она облекала вопрос в абсолютно все возможные вежливые конструкции.

К счастью, таких ситуаций было немного, хоть и повторялись они с завидной периодичностью. Некоторые родители — например, Хасимото-сан, мама Нобуко, — словно ждали, пока она спросит об оплате, заставляя Юки работать напоминалкой. Она бы предпочла, чтобы они воспользовались каким-нибудь приложением, конечно, но сделать с этим ничего не могла. Даже представить было сложно, каково было бы, если бы кто-нибудь из родителей не оплатил после первого напоминания.

Поёжившись от этой мысли, Юки вернулась к сверке. В здании воцарилась привычная вечерняя тишина, которая помогала сконцентрироваться на делах, не отвлекаясь на посторонние звуки.

И всё же один из посторонних звуков появился, заставив Юки поднять голову и прислушаться. Тихие, почти кошачьи шаги раздавались со стороны входа, который — она была уверена — был заперт. Чутьё подсказывало, что ничего хорошего от этих шагов ждать не стоило. Правда, и бежать Юки тоже было некуда, так что она медленно поднялась и отошла в угол, пытаясь хотя бы спрятаться.

— Хирано-сан? — позвал знакомый голос откуда-то из дверей. — Вы здесь?

— Морита-сан? — Юки высунулась из-за двери. — Вы меня напугали, я думала, это воры.

— В балетной студии? — переспросил он, усмехаясь. — У нас на первом этаже банк, на пятом — ресторан. Но воры, конечно, заинтересуются вашими бесценными... — Морита обвёл её маленький кабинет взглядом, останавливая его где-то позади Юки. Она повернула голову: он смотрел на бутылку, в которой стояли цветы.

— Кстати, спасибо за букет, — торопливо сказала она, делая шаг в сторону и стараясь заслонить бутылку собой.

— У вас... — он замолк, странно поведя головой. — Надеюсь, он вам понравился.

— Да, — кивнула Юки, улыбаясь. — Он и правда сделал мой день светлее.

— Я очень рад. Что же... теперь, когда мы разобрались с тем, что я не вор, проникший в вашу студию, чтобы срезать станок и украсть принтер, я могу перейти к тому, зачем пришёл?

— Конечно, — она почувствовала, как запылали щёки. Что это с ней такое было?

— В пятницу будет премьера "Кошки на раскалённой крыше", — сказал Морита, пытливо заглядывая ей в глаза. — Я подумал, возможно, вы захотите составить мне компанию.

Сердце забилось так быстро, что даже дыхание перехватило. "Кошку на раскалённой крыше" Юки однажды видела в Лондоне, и хоть её английского не хватило, чтобы понять каждое слово, она всё равно влюбилась в этот спектакль. То, что переживала Мэгги, было невероятно ярким и далёким от того, что умела чувствовать сама Юки. Водоворот тех эмоций захватывал, затаскивал в пучину. Тот вечер до сих пор вспоминался со странным трепетом внутри.

— Я не знала, что эту пьесу перевели, — ответила она.

— Первая постановка на японском, — неожиданно улыбнулся он. — Подумал, вас заинтересует. И не ошибся.

Юки смотрела ему в глаза и почувствовала, как невольно отвечает на эту улыбку.

— Не представляю, как вы узнали, — сказала она, — но я с удовольствием схожу на эту премьеру. Где это будет?

— Метрополитан.

Поднявшаяся было тревога мгновенно утихла: ей не придётся возвращаться в свой театр. Зато появилось странное, немного вибрирующее, и при этом всё равно приятное чувство. Словно Юки возвращалась домой, в свою прежнюю жизнь. Туда, где были путешествия и театр, цветы и поклонники. Туда, где она чувствовала себя в порядке.

— Тогда в пятницу я заеду за вами в семь, — произнёс Морита. — Откуда вас забрать?

— Я отправлю вам адрес.

Он взял её руку в свою, поднимая наверх и одновременно склоняясь губами к тыльной стороне её ладони. Этот жест был настолько непривычным, что по коже побежали мурашки. Она застыла, глядя на его белоснежную макушку.

Всё в жизни стало ещё необычнее.