Глава 37

- Этот или этот? – Федор уже битый час ломал голову над тем, какие цветы купить. Ей богу, надо было брать съедобный букет! Колбасный там или клубничный.

- Бери любой, она всему рада будет. – Гришка сидел на пуфике, склонив голову вниз. Ему в этом плане было легче: Тоня любила полевые цветы, поэтому Золотов взял ромашки.

- Что значит любой? Я дочери покупаю! – немного погодя Береза добавил. – Марининой дочери. Может, Князеву позвонить? Он у нас в этих делах эксперт...

- Не забывай, что он не зря у нас Мажорик. Боюсь, его рекомендации тебе будут не по карману, Федь.

- Надо было Митю с собой брать. – Березовский махнул рукой и выбрал букет наугад.

Федя никогда не думал, что одним из сложных выборов в его жизни станет выбор букета. Впрочем, он никогда не думал, что рассорится с Гришкой, и что сможет его простить.

Князеву они все же позвонили, но не для консультации с букетом.

Влас сидел в машине, испепеляя взглядом цветочный магазин. Его пальцы раздраженно барабанили по рулю, наигрывая мелодию. Мажорик любил музыку: она его успокаивала. И стихи он любил. Они структурировали его мысли и чувства.

А еще он любил своих друзей, один из которых был без машины, а другой и вовсе не имел водительских прав.

Березовский сел на заднее сидение. Золотов последовал тому же примеру. Оба знали, что Князев будет крайне раздражен тем, что эти двое нарушили его планы. О том, что Влас был глубоко в душе рад, что эта парочка вторглась в его день, он решил не говорить, то, чего хуже, совсем обнаглеют.

- Гипсофилы? – Мажорик кинул взгляд на букет в руках Федора. – Что ж, практично.

- Думаешь? Мне кажется, колбасный букет попрактичнее бы был. – Береза почесал бороду, уставившись на разноцветные цветы. – Что они только находят в этом?

- Внимание и заботу. – синхронно ответили Золотов и Князев, отчего оба улыбнулись. В юности их мысли тоже частенько совпадали.

Федор, осознав, что находится в меньшинстве, пристегнул ремень и открыл окно. Спрашивать о том, почему съедобный букет не может быть знаком внимания и заботы, он не стал. Засмеют еще, что он очевидных вещей не понимает.

В зале было практически пусто. Люди только начинали собираться, но на первом ряду можно было увидеть красивую рыжую девушку в алом платье и маленького семилетнего мальчика в белой рубашке и темно-синих джинсах. Дабы не испортить сюрприз, Федя и Гриша оставили цветы в машине Князева, после чего все трое заняли свои места рядом с Митюшей и Тоней.

Золотов сел около Сорокиной, осторожно взяв ее за руку. Они не посмотрели друг на друга, но оба улыбнулись так, что все было понятно.

- Я говорила с мамой. – в голосе Антонины читалось какое-то холодное спокойствие. – Она во всем созналась. Нашла в моей комнате письма, прочитала адрес и стала забирать их из ящика вашего дома. – Тоня сжала руку Гриши сильнее, словно боясь, что он вновь исчезнет. – Какая я дура! Надо было соглашаться на твой вариант и указывать адрес общежития, но мне так нравилось возвращаться домой с мыслью, что я услышу от тебя пару слов, что снова приду к твоему дому, чтобы отправить письмо, что, уехав, я не буду жить каждый день в ожидании тебя, потому что буду знать, что ты там, в нашем поселке, где я твоя Тонечка, а в городе я студентка Антонина Сорокина... Эта эгоистичная мысль погубила все, чем мы дорожили.

- Моей вины не меньше. Мало того, что поверил, так еще и в тебе усомнился. А порой вообще думал, что лучше б то письмо правдой оказалось. Пусть ты бы замужем была, но главное, что счастлива.

На минуту они замолчали. Оба понимали, что все это ложь. Никто бы из них счастлив не был. Когда-то давно они нашли счастье друг в друге и им этого хватало.

- Она написала то письмо, после просто забирала все, что ты мне присылал, и сжигала. О том, что ты приезжал, тоже рассказала. Прощения просила. У тебя и меня. Гриш, что в тех письмах было? Ты помнишь?

На лице Золотова появилась улыбка, да такая, что внутри Тонечки все перевернулось. Это была та самая улыбка, которой он улыбался когда-то в юности, когда она только-только влюбилась в него.

И это случалось снова.

- Писал, что волнуюсь о том, что ты не отвечаешь, что жду твоего письма, что люблю тебя. Даже о географии писал. Веришь?

- Верю.

- Еще о том, что скучаю по нашим ребятам, по урокам истории и подготовке к последнему звонку. Писал, что мы обязательно встретимся, и я покажу тебя Парижу. О погоде, о новых знакомых, о поездках, затем снова о любви к тебе и еще несколько раз о географии.

Тоня слушала и улыбалась. Она вспоминала письма, которые с трепетом читала, заучивая каждую строчку, водя пальцами по каждой букве, которые Гришка выводил для нее, в которых была вся его любовь к ней. Сороке казалось, что она даже слышит их шелест и улавливает запах пожелтевшей бумаги.

- Если бы тогда я была дома... когда ты приехал...

- Тоня, - Гриша развернулся к Сорокиной и провел ладонью по ее щеке. – Мы не нужны прошлому, как бы сильно того не хотели. Нам надо двигаться дальше. Вместе.

- Столько времени прошло. Мы ведь изменились.

- Мы, но не наша любовь. – Золотов улыбнулся и чмокнул Тонечку в щеку, хотя очень хотелось в губы, но рядом сидел Митюша, наблюдая за ними. – Ты вынуждаешь меня говорить слащавые фразочки, Сорокина! Хватит относиться ко всему слишком серьезно!

- А тебе слишком бездумно! – Тоня щелкнула Гришку по лбу, скрестив руки.

- Ты! – Золотов указал на Антонину пальцем, но заметив ее испытывающий взгляд, который всем своим видом кричал «ну давай, рискни сказать мне что-нибудь», рассмеялся. – Как же я тебя люблю!

- Конечно! – победно усмехнувшись, Тоня повернулась к Митюше, который тут же отвел взгляд, мол, ничего он не подслушивал. – Просто замечательно!

Когда зал был полон, оставалось лишь одно пустое место рядом с Березовским.

Марина сказала, что ее рейс перенесли и пригласительный лучше отдать кому-либо еще, чтобы он не пропадал, но Федя и Маша наотрез отказались от этой идеи.

- Дочка! – Федя ткнул Власа в бок, за что получил осуждающий взгляд. – Маринина дочка.

- Я знаю, как выглядит дочка Марины, Березовский. Не надо мне каждый раз напоминать об этом. – шикнул Князев, заставляя Березу утихнуть.

Правда шикнул он не так строго, как хотелось. Он ведь и сам был отцом, а потому знал, каково это, когда твоя дочка выступает на сцене, а ты смотришь на нее и не веришь, что это все правда, что этот маленький человек, которого ты когда-то учил ходить, твердо стоит на ногах и совершает свои подвиги.

Какой-то мужчина позади, позвал Князева и попросил утихомирить своего друга, на что Мажорик коротко ответил «Он отец, а там его дочь».

Когда Влас развернулся, чтобы посмотреть на Березовского, то, к удивлению, заметил, что тот плачет. Последний раз он видел слезы друга, когда его отвергла Марина, а сейчас он плакал от того, что она приняла его чувства.

- Что ж ты будешь делать. – улыбнувшись, Князев достал платок и протянул его Березе.

Тот без возмущений принял его. Пусть даже все увидят его с платочком, которым он вытирает свои слезы. Пусть даже посчитают его сентиментальным, ранимым или странным, но им ни за что на свете не представить, как сейчас был счастлив Березовский.

Радость за друга передалась Мажорику. Второго платка у него не было, и он вытер свои покрасневшие глаза рукавом. Влас был педантом, но еще он был лучшим другом.

Митюша сидел между счастливой улыбающейся Тоней и таким же счастливым, но сдерживающим свои слезы Князевым. Взяв этих взрослых за руки, мальчик качнул ногами, но вспомнив о том, что Антонина такого не ободрит, поджал губы в тонкой улыбке.

Митя не знал, что начни он болтать ногами, Тоня бы и слова ему не сказала. Глубоко внутри Антонина, Влас, Гришка и Федор хотели бы вернуться хотя бы на минуту в то время, когда весь мир казался большим и неизведанным.

Никто из них не догадывался о том, что узнай Митя об их желании, то просто бы посоветовал найти скамейку повыше. Тогда они все смогли бы болтать ногами.

Когда-то давно эти взрослые сами выступали на сцене, танцуя вальс. Тогда они даже не думали о том, что через пару лет будут находиться по другую сторону всего этого, что они будут не получать овации, а дарить их.

Когда спектакль подошел к концу, ребята встали с мест и громко зааплодировали. Тоня и Митя хлопали громче всех.

Переодевшись, Маша быстро попрощалась со всеми и побежала в зал. Узнавать результаты конкурса ей было не так уж и важно. Она знала, что у них точно все получится.

Выбежав в фойе, девушка спешно начала искать Федора и всех остальных. Интересно, что скажет Тоня? Понравилось ли ей выступление?

- Маша! – Березовский стоял около окна, держа в руках букет цветов.

Рядом стоял сдерживающий улыбку Князев, смеющиеся Митюша и Золотов, на которых недовольно бурчала Антонина.

- Дядь Федя! – Машка кинулась в объятия к мужчине, не замечая букет.

Федор поднял Машу одной рукой и закружил ее, после чего опустил.

- Ну-ну, смотри не помни мое внимание и мою заботу. – протянув девушке букет, Федя привычно хохотнул, скрывая свое волнение. Ему в какой-то момент оказалась важной реакция Самойловой на подарок.

Маша взяла цветы и улыбнулась. Волнение Березовского улетучилось. Кажется, он начал понимать суть этих несъедобных подарков.

- Маша, ты такая классная была! – Митюша обнял сестру, после чего дернул ее за рукав, чтобы та наклонилась. – Даже Тоня сказала, что ты была прикольной!

- Прям так и сказала? – Маша потрепала брата за волосы, усмехнувшись его формулировке. Ей очень хотелось услышать, как Антонина говорит «прикольно».

- Это было достойно. – Сорокина и Золотов подошли к Самойловой, выражая свой восторг: Тоня сдержанно, Гришка рьяно.

- Маша, это было потрясающе! Дядя Федя чуть потоп слезами своими не устроил! – Золотов пожал девушке руку, широко улыбаясь. Ладонь у него была теплая.

- Согласен со всеми овациями в твою сторону, Мария. – Князев слегка поклонился, отчего Маша покраснела.

Она правда очень старалась и ей было приятно, что ее труды заметили.

Как только все вышли на улицу, Гришка и Федя побежали к машине Князева за букетом для Тони, но услышав голос Мити, резко замерли.

- Мама! – мальчик сорвался с места и побежал вперед, где его с распростёртыми объятиями ждала Марина. – Мамочка, ты вернулась!

Следом за ним побежала Маша.

Березовский тоже хотел побежать, но все его тело словно окаменело. Он смотрел на нее, а она, прижимая к себе детей и целуя их в щеки, вдруг подняла свои голубые глаза на него и рассмеялась.

На душе у Федора стало так, как невозможно описать никакими словами. Просто поверьте в то, что он был счастлив. Он безмерно любил и его безмерно любили в ответ.

Мир перевернулся. И все встало на свои места.