Глава 32

Мама все же узнала о прогуле Тони. Удалось ей это крайне просто – она посмотрела дневник дочери. Антонина всегда записывала домашние задание. Единственная причина, по которой она этого не делала – это отсутствие в связи с плохим самочувствием. Но в тот день она была в школе, а задания не записала.

Войдя в комнату дочери, женщина осмотрелась по сторонам. Тоня уже стояла в куртке, готовясь пойти в школу.

- Ты пропустила дополнительные занятия по истории. – заметив утвердительный кивок дочери, мать в знак недовольства скрестила руки. – Как это понимать?

- У меня с историей все хорошо. Нет причин переживать из-за одного пропуска.

- У тебя с ней все хорошо как раз потому, что ты никогда не пропускала! Где ты была? С ним? Не говори, я уверена, что ты была с этим Золотовым!

- Его зовут Гриша. – спокойно ответила девушка, смотря на возмущенную маму.

- Последний раз предупреждаю, Антонина, не смей с ним связываться! Сейчас занятия пропускаешь, а дальше что? С плохой компанией свяжешься? Чтобы близко к нему за пределами школы не подходила.

- Мам, я достаточно взрослая для того, чтобы самостоятельно формировать круг своего общения. – юркнув между женщиной и дверью, Сорока поспешила покинуть дом, избавляя себя от утренних нотаций.

Влас ожидал Тонечку на их месте. Они всегда встречались на перекрестке, чтобы вместе пойти в школу. Князев обожал их совместные прогулки. С Сорокой он мог говорить на абсолютно разные темы, которые девушка охотно поддерживала, а главное – умело выводила в нужное русло. Ее было интересно слушать. Осознав, что Тоня задерживается, а это было против ее правил, Мажорик слегка напрягся, но позволил себе достать блокнот, чтобы записать пару строк, которые возникли в его голове.

- Новый стих? – со спины подкралась Антонина, любопытно рассматривая записи друга. – Прочитай.

- Ты опоздала. – Влас сунул блокнот в ранец и повернулся к Тонечке.

Он знал, что если девушка задержалась, значит на то была веская причина, но спрашивать об этом Мажорик не стал. Он видел беспокойство подруги, которое она неумело прятала за скромной и сухой улыбкой.

Лезть в чужие души Влас не любил. Ему нравился порядок: как внешний, так и внутренний. Порядочных людей он уважал и сам старался быть таким. Но если Тоня просила прочитать ей стихи, значит внутри нее был настоящий хаос, в который она добровольно пускала Князева, чтобы он усмирил его, чтобы навел там свойственную ему чистоту.

- Я сражен твоей красотой. Непокорность меня обжигает. Желанье быть рядом с тобой – мою душу до боли сжигает. Мне тебя бесконечно мало. Без тебя совсем пропаду. Мне от жизни много не надо. Только б видеть улыбку твою.

- Красиво. – Тоня наклонила голову и прикрыла глаза. Ей нравилось, когда Влас читал свои стихи. От них становилось спокойно, но было в них еще что-то, что опечаливало душу. Сорока никогда не могла понять, что именно. – Влас, а тебя что-нибудь тревожит?

- Почему ты спрашиваешь?

- Потому что никогда не спрашивала до этого. – стыдливо призналась Тонечка.

- Я человек. Мне свойственны переживания. – Князев пожал плечами, будто ему все равно, но на деле он понимал, что ему очень нужен этот разговор. Он устал бегать от себя. – Мы скоро выпустимся, а я до сих пор не знаю кем хочу быть. Эта неопределенность, как пятно на белой скатерти, не дает мне покоя. Как думаешь, душа моя, кем бы я мог стать?

- Врачом. – не задумываясь ответила Тоня, и в этом ответе она была уверена больше, чем в себе самой. – Я не знаю, как это объяснить, но ты умеешь лечить людей. По крайней мере, меня точно. 

- Врачом? – парень задумчиво свел брови, представляя себя в белом халате. Странно, но эта мысль не ускользнула от него, как предыдущие. Она осталась в его голове финишной лентой, которая означала конец гонки.

В классе, как всегда, царила гармония: пока многие из ребят обсуждали предстоящие экзамены, Береза рисовал на доске портрет историка, громко посмеиваясь.

Тоня сморщила нос от такого поведения и, поставив ранец на парту, подошла к Самойловой, которая о чем-то беседовала с Гришкой. Когда парень заметил Сороку, на его лице появилась приветливая улыбка.

- Всем привет, уже придумали как мириться будете с Федей? – Влас пожал руку Золотову и уставился на Марину.

- И как ты только понял, о чем мы говорили? – буркнула девушка, открыв тетрадь.

- Я всего лишь предположил. – Мажорик поправил рукава рубашки и, прогнав Гришу со стула, сел на свое место. – Так что?

Золотов подошел к Тонечке и притянул к себе, за что получил удар в плечо и грозную физиономию Сороки. Быстро чмокнув девушку в висок, парень отвел взгляд в сторону, словно ничего не было. Антонина демонстративно фыркнула, но тем не менее от Гриши не скрылась ее смущенная улыбка.

- Попросим историка после уроков запереть их в классе на пару минут? – Золотов почесал переносицу, выслушивая нотации Тони о том, что это варварский метод.

- Может, ему письмо написать? – Маринка жалобно посмотрела в спину Федьки, который все еще стоял у доски.

- Ага, он его прочитает и забудет, а то и вовсе порвет и выкинет. – Влас едва стукнул Тоню по руке, на что та удивленно повела плечами. – Что?

Самойлова уткнулась лбом о парту, не желая больше слушать, как ее чувства могут порвать и выкинуть.

- Я вынужден согласиться с предложением Гриши. – Мажорик подбадривающе похлопал Марину по спине. – Он ее избегает, поэтому простой диалог тут не поможет. Ефрем Иннокентьевич нам вряд ли откажет, с его-то педагогическим энтузиазмом.

- Он же потом неделю будет надо мной шутить! – лениво протянула Марина, поднимая голову. – Впрочем, я на все согласна. Не думала, что скажу это, но...- ее глаза вновь устремились на Федю. – без Березы как-то туго.

Дверь открылась и в класс вошел историк. Заметив рисунок на доске, мужчина усмехнулся и поздоровался с учениками.

- Кому принадлежит сие творение? – сев за стол, Иннокентьевич открыл журнал и проставил посещаемость. – Березовский, не знал, что ты у нас талант.

- А чего это вы думаете, что это я? – возмутился Федька, хотя был очень доволен своей работой.

- А кому еще в голову придет бездельничать? Ты хотя бы доводи дело до конца. Почему корону мне не нарисовал? – историк взял мел и закончил свой портрет. – Кто первый царь на Руси, Федя?

- Вы. – усмехнувшись ответил парень.

- Молодец. За комплимент пять, за ответ - два.

По классу раздались тихие смешки, среди которых был и басистый голос Березы. Он думал о своем рисунке, о том, что мама и Иннокентьевич наконец-то вместе, о том, что уже первый месяц зимы, а значит не за горами Новый год. И там, в новом году, он перестанет думать о ней.

Потому что сейчас Федя старался забить свою голову чем угодно, лишь бы не возвращаться к мыслям о Марине.

На перемене, когда Березовский по обыкновению побежал в столовую, недовольная Тоня, развеселый Гришка и сосредоточенный Влас подошли к историку. На своих учеников учитель смотрел с открытым подозрением и явным любопытством.

- Интересный состав, однако. – присвистнул Ефрем, закидывая ногу на ногу. – Чем обязан?

- Нам нужна ваша помощь. – Влас сел за первую парту, сложив руки в замок.

- Тоня, ты тут тогда каким боком? – мужчина удивленно посмотрел на Сороку, которая гордо отвернулась.

- Не спрашивайте. Я изначально против была. Это все неправильно.

Выложив свою идею, ребята затаив дыхание ждали ответ классного руководителя, который задумчиво барабанил пальцами по столу.

- Идея, я так полагаю, твоя, Золотов?

- Заметьте, что план рабочий. И мне с Тоней помог, и Вам с Надеждой Павловной. Зачем пробовать что-то новое, если можно действовать по проверенной схеме? – Гришка лениво потянулся, уверенный в том, что Иннокентьевич будет на их стороне.

- Дело в том, что какой-то глупец внушил Феде философию того, что нужно думать всегда о себе. Ничего плохого в этом не вижу, но Березовский воспринимает все в штыки. – Мажорик облокотился о стул, устало потирая шею.

- Приятно слышать, что ты одобряешь мою философию. – усмехнулся историк, наблюдая за тем, как Князев впервые теряет самообладание.

- Так это были вы! – выпалила Тонечка, выглядывая из-за спины Золотова. – Как Вам не стыдно, Ефрем Иннокентьевич!? 

- Мне? А вам за то, что вовлекаете классного руководителя в вашу авантюру? Я учитель, а не купидон! – взгляд историка зацепился за предпоследнюю парту у окна, где лежала поникшая Самойлова. – Какие же вы все-таки дети. Я не составил график дежурств на неделю, поэтому поручаю это тебе, Антонина. Там уж сами смотрите кого с кем в пару ставить. Ключи я случайно забуду на столе. Будете уходить возьмете их и закроете класс, но потом не забудьте открыть! Не хватало мне, чтобы мои ученики ночевали тут. Свободны. Давайте-давайте, топайте на химию.

- Спасибо, Ефрем Иннокентьевич, вы лучший!

- И без тебя знаю, Золотов. Идите уже.

На химии Гришка сидел за первой партой. Ни химию, ни первые парты Золотов не любил, но он любил Тонечку. Чего только не сделаешь ради любви. Например, зажжешь горелку. Тоня боялась, поэтому каждый раз просила Гришку. Парня это забавило, мол, как девушка, которая буквально напоминала ходячее воплощение пламени, может бояться такого пустяка, как горелка? Хотя рядом с Сорокой любая мелочь переставала быть пустяком.

- Это что? – Золотов достал прозрачную пробирку и покрутил в руках.

- Поваренная соль.

- А это? – парень достал новый пузырек и протянул Тоне.

- Не знаю. – отмахнулась девушка.

- Не знаешь?

- Говорю, как есть! Я отличница, а не всезнайка. Если так интересно, спроси учителя, что до меня докопался? – бурча себе под нос, Сорока пыталась сосредоточиться на практическом задании, даже не заметив, каким влюбленным взглядом на нее смотрел Гриша.

- Мне просто нравится тебя слушать. – парень поставил пробирку на место.

Не нужен ему был ответ учителя. Он и без того знал, что в этой колбе карбонат натрия.

После уроков Марина пошла в класс за вещами. Учитель задержал ее, а потому все ребята давно разошлись по домам. Ну как все.

Напевая себе под нос веселую песню, Федя Березовский раскладывал тетради по полкам, даже не догадываясь, что сегодня дежурит с Самойловой. Когда парень увидел девушку, бежать было поздно – дверь класса закрылась на ключ.

Марина стояла в проходе, не решаясь делать шаг вперед: вдруг Береза настолько ее ненавидит, что того и гляди стену проломит и убежит.

- Я уже все сделал. Осталось доску вытереть. – парень задвинул учительский стул и улыбнулся.

Но это была совсем не та улыбка, о которой грезила Самойлова.

- Федь, мы ведь давно уже не дети... - пальцы вцепились в юбку с такой силой, что ткань затрещала. – Сколько ты еще планируешь бегать? Я не хочу тебя терять. – на последний словах Марина запнулась, будто воздух закончился. Почему признаться так тяжело?

Береза оперся о парту, тяжело вздохнув. Он прекрасно понимал каково сейчас девушке. Странно получалось: он всю жизнь бегал за ней, а как только решил отпустить, она сама пришла к нему.

Но, к сожалению, Федя мог понять только ее чувства, но не мысли. Березовский даже не догадывался, что Самойлова пытается признаться в любви. Ему казалось, что она просто не хочет терять друга, поэтому он поступил так, как посчитал правильным для них двоих.

- Согласен. Прости, что вел себя, как трус. Я больше не потревожу тебя своей любовь. Друзья?

Федя не соврал. Он и впрямь больше не потревожит Самойлову своими чувствами, а о том, что он все еще любит ее, Марине знать необязательно.

Вот только девушка не могла читать его мысли. Для нее его слова означали лишь одно – они больше никогда не станут друг другу кем-то большим, чем просто друзья.

Кто бы мог подумать, что они расстанутся, так и не начав встречаться. Они даже не представляли, как быстро наступит весна в этом году.