Глава 30

Иннокентьевич пришел сегодня раньше обычного. Он устал от своей трусости. В конце концов, когда тебе слегка за сорок ты уже боишься не признаться в любви, а оставить это признание при себе. Зайдя в учительскую, мужчина поправил галстук, пытаясь скрыть свое волнение.

Все же, когда тебе слегка за сорок, ты продолжаешь волноваться.

Надежда Павловна искала на полке нужный ей журнал. Заметив Ефрема, она кротко улыбнулась и солнце обрамило ее фарфоровое личико золотыми нитями.

- Доброе утро, Надежда Павловна. Вы сегодня рано. – он произнес это с удивлением, чтобы скрыть от нее, что он вчера смотрел ее расписание.

- Я сегодня, как всегда. – рассмеявшись, ответила Надя, прекрасно зная, что историк проверял ее график. – А вы?

- И я как всегда... - Ефрем почесал затылок, чувствуя себя влюбленным школьником.

- Как всегда что?

- Как всегда люблю вас, Надя. Я не романтик, признаюсь честно. Не умею обертывать слова в красивую бумагу, но это не отменяет моих чувств к вам. К тебе. – немного подумав, историк, для пущего успеха добавил. – Федя, кстати, не против наших отношений. В этом мы с ним похожи.

- А меня спросить вы не хотите? – Надя продолжала улыбаться, смотря на растерянного мужчину.

- Смотря что вы ответите. – с замиранием сердца произнес историк.

И казалось, замерло не только его сердце, но все вокруг. Весь мир затаил свое дыхание в ожидании ответа.

- Мой сын очень хорошо меня знает. Я не против наших отношений, Ефрем Иннокентьевич. – слова Наденьки растопили застывшую тишину, и все вокруг вновь обрело дыхание.

Ефрем даже не заметил, как на его лице появилась глупая улыбка, рассмешившая Надежду. Сейчас он не видел ничего, кроме своей любви к ней.

Даже когда тебе за сорок, любовь способна вскружить голову.

Маринка стояла в углу, наблюдая за танцующим Федей. Самойлова не видела никого, кроме Березовского. Она нервно теребила свою русую косу, постукивая туфелькой. Береза избегал ее ровно также, как она избегала его чувства. Нехотя переведя взгляд, Марина увидела Тоню и Гришку. Парень заботливо придерживал Сороку за талию, что-то шепча на ушко, отчего Антонина то смеялась, то краснела. Самойлова была рада за подругу, и эта радость превышала чувство зависти и собственной безысходности. Слишком много они прошли, чтобы ссориться из-за мелочей. Когда в первом классе учительница посадила их за одну парту, Марина сразу же полюбила Тонечку за ее рыжие волосы и веснушки. Тоня же Самойлову невзлюбила из-за ее детской безответственности. Однако со временем они притерлись друг к другу, сами того не заметив.

- Со стороны ты выглядишь довольно устрашающе. Сделай лицо попроще. – Влас прислонился к стене, наблюдая за танцующими одноклассниками. – Вон та пара немного отстает от остальных.

- Ага.

- А те, что за ними, спешат. – Князев сморщил нос, выражая свое недовольство.

- Точно... - Маринка смотрела в одну точку, не слушая парня.

- А вон тот розовый тигр в горошек совсем сбился с такта.

- Согласна.

- И ты все еще думаешь о Березовском. – усмехнувшись, Мажорик попытался представить танцующего среди ребят розового тигра в горошек.

Маринка повернулась к Власу, вопросительно моргая голубыми глазами. Признаваться в том, что кроме фамилии Федьки она ничего не услышала, ей не хотелось.

- Так заметно?

- У тебя на лбу написано. – заметив, что девушка прикрыла лоб, в попытке оттереть что-то, парень засмеялся. – Марина! Просто поговори с ним.

Ладонь Власа в подбадривающем жесте легла на плечо Самойловой. Девушка отрицательно кивнула, чувствуя тепло от касания Мажорика. Только он умел успокаивать взволнованное сердце.

- Как ты себе это представляешь? Федя, прости, что отвергала твои чувства и разбила тебе сердце. Я передумала, давай все по новой!? Он заслуживает лучшего.

- Согласен. – ответ Князева ранил Маринку так, что казалось она сейчас расплачется прям тут. – Но любит он именно тебя.

Влас скрылся в раздевалке, оставив Самойлову наедине со своими мыслями. Девушка села на скамью, опустив голову. Хотелось провалиться сквозь землю, чтобы не чувствовать этой невзаимной любви.

Тоня исподлобья смотрела на Гришку, изредка облизывая губы. Вчерашний поцелуй никак не выходил из ее головы, словно решив остаться в ней навсегда. Сорока наделила его самым сокровенным смыслом, потому что это было на нее похоже, а Гришка... Он никогда не придавал чему-либо большое значение, но сейчас они с Тонечкой сходились во мнениях.

Они впервые не были слишком разные, потому что оба думали о том поцелуе.

- Готов поспорить, я знаю о чем ты думаешь.

- О том же, о чем и ты. – не задумываясь ответила Сорока, в голосе которой таилось сомнение.

- Тоня, для меня это тоже очень важно. Я поцеловал тебя, не потому что чувствовал так, а потому что понимал, что хочу сделать это. То был не минутный порыв, а обдуманное решение. – Золотов знал, Тонечка переживала на этот счет: что произошедшее было лишь эмоциональным всплеском, а не чем-то особенным.

- Но ты же всегда руководствуешься...

- С тобой я становлюсь слишком правильным и рассудительным! – Гришка чмокнул Тоню в щеку, умиляясь злобной реакции Сороки. – Ты портишь меня!

- Быть порядочным еще никому не вредило, и не целуй меня на людях!

На крыльях люби в зал вошел Иннокентьевич, проверяя своих учеников, что, расформировавшись по парам, танцевали вальс. Парам... Какое замечательное слово! Все было прекрасно, и только одинокая Самойлова не вписывалась в эту идиллию. Подойдя к ученице, историк сел рядом, хлопая по своим карманам. Найдя в одном из них ириску, он протянул ее Маринке, но та отрицательно качнула головой.

- Ефрем Иннокентьевич, я заболела. Отпустите сегодня с последнего урока.

- Это мой урок, поэтому нет.

- Но я заболела. – девушка лениво протянула гласные, прислонившись к холодной стене.

- Сходи в медпункт. Пусть тебе выпишут справку, тогда отпущу. – услышав обреченный вздох Самойловой, учитель усмехнулся, закинув в рот конфету. – Да, от безответной любви активированный уголь не поможет. – мимо историка прошел уставший Федька в компании своей партнерши по танцу. – Оставлю-ка я тебя, Самойлова, после уроков сегодня.

- Ефрем Иннокентьевич! Я же заболела!

- С Березовским. – дополнил учитель.

- Он от меня, как от огня... Начал думать о себе, или что-то вроде того. – буркнула Маринка, смотря в след одноклассницы, что о чем-то беседовала с Федей.

- Да ты что? – Иннокентьевич достал еще одну ириску и закинул в рот. Это ж он надоумил парня о себе думать. – А ты? Влюбилась что ль?

- Вам такое с учениками обсуждать можно? Это же непедагогично.

- Я забочусь о вас и вашем душевном равновесии.

- Вы просто любите сплетни. – усмехнулась Самойлова, сжав край юбки. – Влас говорит, что мне нужно признаться. Как будто это так просто!

Вспомнив свое сегодняшнее признание, Иннокентьевич устало кивнул головой. Ему в свои сорок пять это далось с трудом, что уж говорить о юной Марине, которая совсем еще не знает, что такое любовь. Она лишь чувствует ее, но это совсем не то, потому что любовь требует понимания.

- Что мне делать, Ефрем Иннокентьевич?

Историк хотел помочь Самойловой. Он, как классный руководитель, должен был поддерживать своих юных взрослых учеников. Ефрему нравилось называть свой класс юными взрослыми. Его забавило то, как эти дети пытались казаться гораздо старше своих лет, не догадываясь, что, когда они действительно станут взрослыми, единственное, о чем они будут мечтать – это вновь стать молодыми.

- К своему стыду, не знаю, чем помочь. Я обычный учитель истории. – поднявшись, мужчина оставил на скамейке ириску. – Но сделай так, чтобы потом не сожалеть оставшуюся жизнь.

Маринка открыла конфету и закинула ее в рот, спрятав фантик в карман юбки. Однажды она наберется смелости сделать так, чтобы ни о чем не сожалеть, а пока она лишь сжимала бумажку от ириски, которая дала начало ее обещанию.

День для Самойловой выдался долгим. Впрочем, так всегда происходит, когда рядом нет любимого человека. После уроков, историк, как и обещал, оставил Марину и Федю убирать класс. Вот только Березовский дал заднюю, и даже замечание историка не повлияло на его решение. Поэтому вместо него — в качестве наказания за проделанную шалость в учительской — остался Золотов.

- Просто замечательно. – сведя брови, парень задвигал стулья, пока Марина поливала цветы.

Девушка улыбнулась, наблюдая через окно, как Влас, Тоня и Федя скрываются за поворотом.

- Эту фразу всегда Тоня говорит.

- С кем поведешься, как говорится. – ответил Гришка, осознав, что действительно начал разговаривать фразочками его любимой Сороки. Того и гляди, скоро начнет делать то, что задали устно.

- В таком случае, ей повезло, что она повелась с тобой. – Маринка развернулась к Золотову, задвинув соседний стул. – С твоим появлением она очень изменилась.

- Надеюсь, я не испортил вашу отличницу.

- Нет, ты не способен повлиять на нее кардинально, потому что наша Тонечка со своей умной головой на плечах, но она определенно стала счастливее. Я рада за вас.

- Слушай, это не мое дело, но что у вас с Березой? – Гриша вспомнил, как Тоня вчера прожужжала ему все уши тем, что Маринка какая-то не такая, и что Федя стал жить для себя.

- Ничего. – сухо ответила девушка, заправляя волосы. – Уже ничего. Можешь сказать, что я полная дура, раз упустила его.

- Кто я такой, чтобы судить тебя? Просто мне непонятна логика твоих действий. Вот и все.

- Думаешь, еще не поздно все исправить? – Самойлова села на парту, болтая ногами.

- Думаю, тебе нужно попробовать. – парень кинул девушке веник, и та ловко поймала его.

Попробовать... А что, если он откажет? Что если больше никогда не посмотрит на нее? Тогда же весь мир перевернется, и жить в нем будет трудно. Практически невозможно.

Влас грел руки в карманах пальто, потому что свои перчатки отдал Тоне. Девушка шла между Мажориком и Березой, задумчиво кутая нос в алый шарф. В такие моменты Князеву всегда было интересно узнать, о чем думала Сорока. Федя шел на удивление тихо: без шуточек и постоянного потока нескончаемой болтовни. В этой непривычной тишине в голове Власа рождались новые сточки, которые он обязательно запишет в тетрадь, как придет домой.

- Ты трус. – Тоня подняла свои агатовые глаза на Березу, выражая свое недовольство. – Сколько ты еще планируешь бегать от нее?

- Тоня, душа моя...

- Разве это не так, Влас? Наш Федя никогда бы не повесил нос из-за одного проигрыша! – Сорока повернулась к Мажорику раскинув руки. Левая перчатка слетела с ее ладошки, упав на сырую листву.

Береза молча поднял ее и, отряхнув, протянул Сорокиной. Федя знал, что поступил, как трус, но он не мог остаться с Самойловой наедине сейчас, когда только начал учиться жить без нее.

- Так будет лучше, Тонь. – Березовский надел перчатку на руку подруги и двинулся дальше.

- Неужели ты не понимаешь, что просто избегаешь действительности?! Тебе же будет лучше, если ты поговоришь с ней!

- Тоня. – ладонь Власа легла на ее плечо, остужая порыв негодования.

- Я сам решу, как будет лучше! Ты не имеешь права совать свой нос в мою жизнь, а уж тем более контролировать ее. – выругавшись, Береза сжал кулаки, жалея о сказанном.

- Федя, ты же понимаешь, что Сорока хочет помочь тебе. Мы все этого хотим, но ты не позволяешь нам этого сделать. – Князев приобнял девушку, которая обеспокоенно смотрела на Березовского.

- А вы не думали, что мне не нужна ваша помощь? – парень повернулся к ребятам, наигранно улыбнувшись. – У меня все хорошо. Сколько раз мне нужно это повторить, чтобы вы успокоились? Я ценю ваше рвение, правда, но это моя жизнь, понимаете? Моя. – с этими словами Федя пошел вперед, не дожидаясь Тоню и Власа.

Он справится сам. Он всегда справлялся, потому что он добрый и веселый заводила класса Березовский. Разве ему может быть больно?