Глава 24

Тоня прожигала тетрадь взглядом на протяжении десяти минут. В какой-то момент ее стало тошнить от зеленой обложки. Сорока нашла сотню аргументов в пользу того, что ей нечего бояться, но лишь один аргумент «против» разбивал все старания Тонечки в дребезги – ей был важен ответ Гришки. Она ведь ему призналась в своих чувствах! Она сказала ему свою правду. Теперь настала очередь увидеть его.

Одним движением девушка открыла тетрадь. Рисунок был на месте. Тоня испытала облегчение лишь на секунду, когда переборола себя и развернула страницы, а потом за облегчением наступила обида. Гришкина правда заключалась в том, что он не любил Тонечку. Девушка не только говорила правду, но и всегда предпочитала получать ее в ответ. Вот только сейчас она задела ее куда сильнее, чем когда-либо.

Взяв рисунок, Тоня захотела разорвать его, но непонятный текст на обороте остановил ее. На другой стороне листа было небольшое письмо: «И все же я немного выше. Сделай рисунок более правдоподобным. Ты же любишь правду. Прибавь мне пару сантиметров, и я приму это».

Гришка не написал, что примет именно рисунок. Он написал «это». А оно могло значить, что угодно. «Я приму это» – я приму твое чувство, я приму то, что происходит между нами.

А еще он написал, что рисунок должен быть правдоподобным. Значит все, что касалось их было правдой, а не Тониным вымыслом. С этой мыслью Сорока нарисовала себе каблуки. Изменить рост Гриши она не смогла, потому что не хватило листа, чтобы все выглядело правдоподобно, поэтому она сделала чуть выше себя саму. Теперь не Золотов казался маленьким, а просто Сорока была выше.

После этого Тонечка приняла за контрольную по истории. Ей нужно было закончить чуть раньше, чтобы помочь Марине.

— Не спеши, я сама справлюсь. – Самойлова что-то неуверенно выводила в тетради, то и дело поглядывая на Иннокентьевича, который разгадывал кроссворды.

— Тебе Влас уже помог?

— Нет, я готовилась. Ну точнее пыталась. Не всегда же мне на тебя полагаться. Надо и своей головой думать.

Из трех вариантов ответов Маринка выбрала неверный, но Тоня ничего не сказала, а лишь улыбнулась. Большая часть тестовых заданий у Самойловой была решена правильно.

После контрольной все пошли по домам. Впрочем, ничего удивительного: была пятница и каждому школьнику в этот день после шестого урока хотелось домой.

Так происходило всегда. Ничего нового. За исключением поникшего заводилы класса Федьки. Он старался не подавать виду, но как оказалось, разбитое сердце не так-то просто замаскировать. По крайней мере от учителя, который тоже был влюблен.

— Березовский, подойди-ка сюда. – историк поманил парня рукой и тот без лишних слов подошел.

Когда Береза оказался достаточно близко, учитель свернул кроссворд в трубочку и стукнул им по лбу Федьку.

— Ай! За что, Ефрем Иннокентьевич? – парень отпрыгнул от историка, вопросительно смотря на него.

— За то, что нос повесил раньше времени! Мне сегодня даже замечание некому было сделать. Испортил все настроение! Пойми, Федя, нельзя зацикливаться на одном человеке, а уж тем более подстраиваться под него. Нужно помнить и о себе тоже. Ты славный малый, будет грустно, если такой красавец останется один после единственной неудачи.

— Я не стройный. У меня щель между передними зубами и напрочь отсутствует сила воли, а единственная вещь, которая у меня хорошо получается, — это валять дурака. Все еще считаете меня славным малым?

— Вполне. Славным, но глупым. Знаешь почему? Потому что ты делаешь все для кого-то, но не для себя. Однако, когда ты захочешь измениться, чтобы нравиться себе, ты поймешь, что сила воли у тебя есть.

Федька вздрогнул.

— Ефрем Иннокентьевич, а вы к нам сегодня в гости придете? Мама просто мясо замариновала. Я думал, праздник какой-то, а потом вспомнил про вас. У нас каждый раз теперь праздник, когда вы заглядываете. – Федя поднял ранец и с благодарностью посмотрел на историка. Он был благодарен ему за все: за поддержку, и за то, что сделал маму счастливой. - Приходите почаще.

Березовский кивнул на прощание и скрылся в коридоре. Своими словами он дал понять, что будет рад видеть Иннокентьевича в их маленькой семье.

Влас и Марина стояли около выхода. В этот раз Федя не бежал к ним сломя голову. Он решил подумать о себе. Береза знал, что если поспешит, то снова споткнется о ненавистную ему ступеньку и может даже упадет. Интересно, так ли нужно думать о себе?

Подойдя к ребятам, парень коротко поздоровался: с Мажориком рукопожатием, с Мариной кивком. Самойлова опустила голову, стараясь не смотреть на Березовского. Ей было стыдно, что она так поступила с другом, что она ранила Федю. Федя же пытался думать о себе и не смотреть на Марину.

— Всем до понедельника. – Береза улыбнулся и пошел домой, сжимая в руках платок Князева. Парню казалось, что он вновь сегодня будет плакать, но это пройдет. Он начнет думать о себе и его никто не ранит.

В потоке размышлений Федя даже не заметил, как впереди него шли две исчезающие вдоль улицы фигуры Тони и Гриши.

Рисунок Тонечка отдала, а Гришка его принял. Теперь они шли домой, не понимая кем приходятся друг другу. Такое случается, когда признаешься в симпатии и только-только начинаешь отношения.

— Так что? Буду ли я теперь удостоен чести слышать свое имя из твоих уст? – Гриша размахивал рисунком перед лицом Тони, явно довольный результатом. На деле он просто хотел снова услышать, как она произносит его имя.

— Зависит от того буду ли я удостоена чести узнать, что происходит между нами после случившегося. – Тоня по привычке хмурила брови, но на деле просто хотела услышать, что она ему симпатична.

— Как что? Любовь. – спокойно ответил Гришка, словно слово «любовь» для небо было равносильно чему-то обыденному, как, например, «завтрак».

— Просто замечательно. – Тоня раздражительно фыркнула, сжимая в руке ручку ранца. – Я серьезно говорю.

— Мы друг другу симпатичны. Разве это не любовь?

— Так все же я тебе симпатична! — на фоне веселого Гришки Сорока выглядела слишком серьезной.

Они остановились около Тониного дома. Парень с открыты любопытством смотрел на эту причудливую рыжую девушку, что и впрямь напоминала пламя: то согревала, то обжигала. Вот только Гришке однажды сказали, что он ветряный, а ветер может как потушить, так и разжечь пламя, но печалить Тонечку Золотову не хотелось. Если бы он действовал как всегда – полагаясь на чувства, то наверняка бы поцеловал ее в щеку и сказал, что она ему очень нравится, но с рядом Сорокой парень, сам того не замечая, руководствовался разумом, а потому сказал ей все как есть. Тоня же любит правду.

— Ты мне правда симпатична. — Гришка сунул руки в карманы и наклонил голову. — Но я не готов отказаться от мечты учиться заграницей ради тебя. Это, наверное, нормально, учитывая сколько мы знакомы?

Конечно, это задело Тонечку. Однако она все понимала. Они действительно были мало знакомы для того, чтобы Золотов променял свою детскую мечту на девушку, которую знает чуть больше трех месяцев.

— А если я тебя дождусь? — Сорока была твердо уверена в том, что если она смогла прожить семнадцать лет без Гришки, то и четыре года для нее окажутся пустяком.

— Тогда у нас все может получиться. —прошептал парень, сам того не заметив.

А еще он не заметил, как прижал Тонечку к себе, уткнувшись носом в ее огненные волосы. Замерев, Сорока старалась насладиться каждой секундой. Она не знала, как долго ей предстоит ждать, а потому даже не представляла насколько ценными станут эти секунды.

Дома Тоню ждала мама, а если быть точнее, то мама, которая наблюдала за происходящим через окно. Подобно урагану, сметающему все на своем пути, женщина направилась в прихожую, где уже стояла дочь. Счастливая и беззаботная, которая вот-вот перестанет думать об учебе из-за этого новенького.

— Антонина, это что сейчас было? Я вроде тебе говорила держаться от него подальше. У тебя экзамены на носу. Незачем забивать голову!

Тоня положила ранец на табуретку и посмотрела на маму.

— Гриша никак не повлияет на мою успеваемость.

— Ну знаешь ли, мне виднее.

— Тогда может ты видишь, что помимо учебы у меня есть личная жизнь?

— Ты не будешь общаться с ним! – пригрозила мать, топнув ногой.

Ничего не ответив, Тоня выбежала из дома, даже не накинув куртку. Позади слышалось недовольство мамы, но Сорока поспешила скрыться, чтобы не слышать его. Хорошо, что Тонечка любила физкультуру.

В этот день Сорокина дала себе слово, что, когда вырастет, никогда не использует в качестве аргумента фразу «Мне виднее». Добежав до конца улицы, девушка села на старые качели. Тело горело от бега — день выдался холодным, а значит запросто можно было заболеть. Плохо. Тоня не любила болеть.

— Душа моя, что ты здесь делаешь? Да еще в таком виде? — со стороны донесся взволнованный голос Власа. Это было что-то новенькое. Князев редко проявлял свои эмоции.

Своей «душой» Мажорик называл только Тонечку. Сорока этим очень гордилась, потому что Влас по себе был необщительным: общество его выматывало, поэтому он старался ограничить круг друзей до Феди, Марины и Тони. Душой он ее называл потому, что Сорока была сильным и добрым человеком, а у таких людей душа светится, и Тонечка вся словно светилась рыжим пламенем.

— Повздорила с мамой, а ты? Провожал Марину?

Влас утвердительно кивнул и сел на соседние качели. С Тоней Князев познакомился благодаря Феди. Точнее Федя хотел познакомиться с Власом благодаря Тони. Сперва Береза приносил Мажорику книги, а потом, когда они закончились, принес Тоню, которая, по его словам, была «ходячим сборником сказок и научной литературы». Власу понравилось, как рассуждала Сорока и исходя из ее рассуждений, он сделал вывод, что они подружатся. Не прогадал. Ему до сих пор было интересно слушать Тонины мысли и озвучивать ей свои.

Они умели друг друга слышать, а иногда этого достаточно, чтобы стать друзьями.

— Влас, а прочитай свои стихи. – Сорока часто просматривала тетрадь Князева с его стихотворениями, но никогда не просила его прочитать их.

И Мажорик прочитал. Тихо, с легкой хрипотцой и выразительностью, которая подобно морской волне уносила все сомнения Тони прочь. Сорока всегда думала, что стихи Власа красивые, но только услышав их, она поняла, что они были превосходными:

«Нам на двоих одна дорога, Нам двоих одна судьба.Нам на двоих всего так много,Друг друга мало — вот беда».