Глава 22

Тонечка смотрела вниз, пытаясь двигаться в такт мелодии. Она старалась забить свой разум различными мыслями: о том, что совсем не умеет вальсировать, что на завтра задали много домашней работы, или что забыла погладить свой пионерский галстук. Тоня думала обо всем на свете, лишь бы снова не вернуться к реальности, где она и Гришка танцуют, держать за руки.

Мама сказала ей, что он плохая компания, но как такое возможно, если Сороке с ним, хоть и волнительно, но хорошо? Как он может плохо на нее влиять, если даже не догадывается, что происходит внутри Тонечки, когда он рядом? Девушка подняла глаза, пытаясь найти ответ в полюбившихся ей чертах Гришки. В его карих глазах и черных, угольных волосах.

— Мне приятно, что ты смотришь на меня, но я бы предпочел, чтобы ты смотрела под ноги, Тонь. Ты мне их отдавила. – Золотов усмехнулся, ловя себя на мысли, что ему было приятно от такого внимания Тонечки.

— Я все делаю правильно: двигаюсь в такт мелодии. Это ты самодеятельностью занимаешься.

— Признай, что просто не умеешь танцевать, ай! – Гришка шикнул, когда Сорока наступила на его ногу.

— Что говоришь? – невозмутимый тон девушки вновь позабавил Золотова.

— Говорю, что двигаться надо не по правилам, а по велению души, Сорокина. – парень закружил Тонечку, отчего та начала возмущаться, но делала она это больше для вида, так как несмотря на свое недовольство, следовала за движениями Гришки.

Увлеченный танцем, Золотов не заметил позади себя наблюдающего за репетицией Иннокентьевича. Врезавшись в него спиной, Гриша развернулся и быстро извинился. Историк схватил парня за шиворот и притянул обратно.

— Золотов, это что за выступление было около учительской? – голос мужчины был подобен грозовым майским тучам. – Ты кабинет запер? – в эту секунду взгляд зеленых разъяренных глаз пал на Тоню, что стояла позади Гришки бледная, как мел.

— Ну я. Я один был. – парень лениво пожал плечами, думая о том, что Тоня, скорее всего, места себе не находит. Вряд ли она когда-либо получала замечания.

— Огромное тебе человеческое спасибо. – историк пожал руку Золотову. – Но больше не смей такое вытворять! Чтобы первый и последний раз, понял?

Пока Тоня краснела за совершенную ею и Гришкой шалость, а Золотов спокойно разговаривал с довольным историком, Федя, заметив, что Влас сел на скамью, чтобы отдохнуть, пошел к Марине. Сегодня Березовский был настроен решительно. Почему-то слова Тони о том, что Самойлова дальше друга его не рассматривает, не ранили, а раззадорили парня. Не мог он так просто опустить руки. Какая же у него была б любовь, если бы он так сразу сдался? Нет, Федя любил, а потому шел до победного.

- Марин, давай в пару станем пока Князев отдыхает? – Береза протянул Маринке руку и та, вздыхая, приняла ее. Не потому, что сама того хотела, а потому что видела, как Мажорик одними губами шептал ей «танцуй».

Самойлова знала, что Березовский и Князев были не разлей вода. Однако, несмотря на одиннадцать лет их дружбы, она продолжала удивляться тому, как эти двое спелись. Влас в начальной школе был довольно замкнутым. Пока все дети играли в футбол или салочки, он смотрел документальные фильмы и читал научную литературу. Федя же был назойливым, словно комар, и каждый день лез к Мажорику с предложением дружить, но Князев постоянно отнекивался.

Тогда Береза начал приносить ему конфеты. Он оставлял их на его парте, в надежде, что они понравятся Власу, но мальчик каждый раз возвращал все Феде, который удивлялся тому, что кто-то может не любить конфеты. После этого Березовский решил принести книжку. Мама была учителем литературы, потому этого добра у них было в достатке. Правда, приносил Береза зачастую детские сказки. И Влас их принял.

Мажорику было приятно осознавать, что кто-то пытается понять его интересы, а не осуждать за то, что он, как и все ребята, не играет в футбол. Он читал книги и молча возвращал их Феде. Так они общались пока в доме Березовских не закончились сказки.

В футбол Влас начал играть, когда решил попробовать понять интересы Федьки. Но не получилось...

Не получилось со спортом. Березу он понял и принял. Впрочем, у Березовского с научной литературой тоже не заладилось.

— Тебе очень идет. – Федя смотрел на два небольших бантика, которыми Марина завязала косички.

— Я знаю. Стала бы я их завязывать в ином случае? – скажи ей этот комплимент кто-то другой, то возможно Самойлова немного смутилась, но это был Федя. Ее лучший друг, который был в нее влюблен.

— Не в них дело. – Береза улыбнулся и закружил Маринку. – Тебе все идет.

— Федя... - начиная понимать, куда ведет разговор, Марина попыталась перевести тему в другое русло, но парень был настроен решительно.

— Марин, это прозвучит эгоистично, но бросай ты свои свидания. Тебе не кажется, что твоя судьба может быть совсем близко? Гораздо ближе, чем ты думаешь? – Березовский притянул Самойлову к себе, на что та, уперевшись ладонями в его грудь, оттолкнула парня.

— Нет, Федя, не может. Неужели ты не понимаешь? Я прекрасно знаю о твоей симпатии ко мне и намеренно игнорирую ее, чтобы не задеть твои чувства. Я устала от твоего внимания, Береза. Оно мне не нужно. Сколько не пытайся, ничего не выйдет.

Березовский как всегда внимательно слушал Марину. Даже сейчас, когда его сердце разбивалось на части, он продолжал слушать, потому что любил. Как много боли причиняло ему это искреннее и светлое чувство.

— Это потому что я не такой как все твои ухажеры? Не такой крутой, не такой стильный и брутальный? В этом все дело? – Федя думал о том, что обязательно похудеет, что станет стильным и брутальным, да кем угодно, лишь бы нравиться ей.

— Что? Не в этом дело! Не люблю я тебя, понимаешь? Не люблю и никогда не влюблюсь! Оставь ты меня в покое со своей симпатией! Мне надоело это! Почему ты не можешь быть просто другом? – Марина топнула ногой, даже не заметив, как ее тихий голос сорвался на крик.

Федя не понял откуда у него появились силы, чтобы уйти из зала. Он до последнего надеялся, что Самойлова передумает. Окликнет его. Но за его спиной была тишина, которая подгоняла парня к выходу. Когда дверь захлопнулась, Влас, немного осмыслив ситуацию, поднялся с места и побежал за другом.

— Федя, Влас! – Тоня хотела пойти за ним, но учитель остановил ее.

— Не надо. Ты ничем не поможешь. – Иннокентьевич смотрел в стену, размышляя о чем-то.

— Неужели вам не жаль его? – Антонина изумленно смотрела на историка, поражаясь его безразличности.

— Жаль, Тоня, очень жаль, но моя жалось не должна сказываться на моих поступках. Березовский — не брошенный щенок. Он способен помочь себе. В конце концов, никто кроме него этого не сделает. Понимаешь?

— Не понимаю. – Тоня тоже посмотрела на стену, посчитав, что так она сможет уловить мысль Иннокентьевича.

Сорокина действительно не понимала. Ее юной сострадательной душе была чужда жестокость. Антонина надеялась, что когда-нибудь осознает всю правдивую горечь этих слов, чтобы ощутить ее на губах и убедиться, что это ложь. Однако, когда Тоня вырастет, то эта горечь осядет в ней. Слова классного руководителя окажутся сущей правдой.

Влас догнал Федьку в конце коридора. Вечно улыбающийся Береза сидел, прислонившись к стенке, пряча лицо в ладонях. Только сейчас Мажорик понял, что Березовскому тоже бывает больно. Присев рядом с ним, Влас похлопал друга по плечу. В поддержке он не был силен, да и что сказать человеку, которого отвергла любовь всей его жизни? Когда Мажорик встречался с Самойловой, он еще не знал о чувствах Федьки, а сейчас и вовсе боялся представить. Что испытывал Федя, когда видел своего лучшего друга в компании девушки, которую он так любил? От этой мысли Влас каждый раз чувствовал отвращение к себе.

— Федь...

— У меня все хорошо. – слова вырвались автоматически, настолько часто Березовский повторял их, что даже сейчас у него получилось произнести их с долей радости.

— Я все равно не уйду. – Влас сел на пол, наплевав на то, что испачкает свои брюки. Мажорик был чистюлей, но еще он был лучшим другом. – Прости, я не знаю, что сказать, когда это действительно нужно.

— Я знал, что она меня не любит, но не хотел обращать внимания на это. Какой же я идиот. – Федя запрокинул голову наверх и стукнулся о стену. – Ай!

Прошла секунда, прежде чем Влас рассмеялся. Береза рассмеялся вместе с ним, но только по его щекам текли слезы. Заметив это, Мажорик достал из кармана платок и протянул другу.

— Это тот, в который Тонька сморкалась?

— Нет, другой. Тот я... - Влас замолчал, обдумывая возможный тактичный ответ. – подарил ей.

— Но это ж для девчонок как-то. – Береза вытер нос рукавом, на что Князев закатил глаза.

— Это для тех, кто распускает сопли. То есть для тебя и Сорокиной. Бери давай!

— Ты только из наших никому не говори. – Федька взял белый платочек и вытер слезы. – Засмеют ведь.

Возвращаться в зал Березе не хотелось, да и репетиция подходила к концу, поэтому они с Князевым пошли в класс, чтобы дождаться остальных. Войдя внутрь, Мажорик резко остановился в проходе, из-за чего Федя стукнулся носом о спину Власа.

— Ты чего? – выглянув из-за плеча друга, Березовский увидел на доске лист с рисунком.

Подойдя ближе, парни переглянулись: Влас со скрытым возмущением, Федька — с открытым интересом.

— Дела-а-а. – протянул Береза, почесывая затылок. – Кто это сделал?

— Сейчас это не имеет значения. К тому же нам уже не узнать. Надо убрать до того, как наши вернутся. – Влас начал отдирать скотч, но давалось ему это с трудом.

— Поздно, Власик.

В двери класса вломились все одноклассники разом в сопровождении измученного Иннокентьевича. Взгляды каждого из них были направлены на рисунок. Сперва послышались перешептывания, затем чей-то смех, смешавшийся с бурным потоком обсуждений. Среди всего этого шума неподвижно стояла лишь Тоня. Она смотрела на белоснежный лист, где были нарисованы две фигуры, сжимая свои кулачки. Ничего не подозревающий Гришка протиснулся сквозь ребят и тоже посмотрел на рисунок.

Сделан он был довольно забавно: высокий темноволосый парень со скучающим лицом смотрит на рыжеволосую девушку, которая мило ему улыбается, протягивая какую-то книжку. Чуть ниже была короткая запись: «Гриша и Тоня».

На секунду Золотова окатило волной жара. Не потому, что толпа зевак за его спиной посмеивалась или что на рисунке был именно он. Даже не потому, что его нарисовала Тонечка, которая сейчас наверняка испытывала стыд, а может мысленно пыталась выяснить кто это сделал. Парень внимательно смотрел на выведенное Сорокой его имя. В жизни не разу не произнесла, а тут написала. Да еще так аккуратно. Сорвав листок с доски, Гришка разогнал одноклассников и те, словно ничего и не было, пошли по домам. Все, кроме Тони.

Она стояла, облокотившись о парту и смотрела на руки Золотова, сжимающие ее рисунок. Стыда Сорока не испытывала, даже не пыталась выяснить, кто это сделал. Она по глупости забыла блокнот на парте, когда уходила на репетицию, а кто-то решил его посмотреть и пошутить. Тоня всегда говорила правду, и когда поняла, что ей нравится Золотов, решила, что обязательно скажет ему об этом.

— Красиво. – Гришка вновь посмотрел на художество Тони. – Только я немного выше.

— И все? – усмехнулась Тонечка. – Неужели не понял?

— Понял. – серьезно ответил Золотов, сворачивая рисунок. – Понял, что ты очень красиво выводишь мое имя, а произносить боишься.

— Да пожалуйста. – Тоня подошла к парню и заглянула прямо в глаза, спрятав сжатые ладошки за спиной. – Ты мне нравишься, Гриша.

Не дожидаясь ответа, Сорока взяла свой ранец и пошла к выходу. Внутри все дрожало — впервые ей было так страшно говорить правду.

— Рисунок можешь оставить себе, а если не захочешь... - Тоня посмотрела на стол учителя и указала на стопку тетрадей. – положи его в мою тетрадь. Завтра как раз контрольная. Я его заберу и считай, ничего не было. До завтра, Золотов.

И Тоня ушла, оставив Гришку наедине с тихим эхом произнесенного ею его имени.