Глава 3

Антонина Семеновна поднималась на пятый этаж, мысленно считая ступени. Лифтом женщина не пользовалась, потому что очень любила физкультуру. Пожалуй, любовь к истории и спорту – это единственное, что осталось у Антонины из детства. Даже Маринку, которая просидела с Сорокиной все одиннадцать лет за партой, она долгое время не видела.

Тогда их разлука казалась невозможной, а сейчас такими же невозможными казались их встречи. Любить меньше друг друга они не перестали за время расставания, наоборот, стали больше уважать и заботиться.

И если Марина поначалу скулила от «нехватки» Сорокиной в своей жизни, то Антонина понимала, что дружба измеряется не в количестве часов, проведенных вместе, а в умении ценить и оберегать друг друга на расстоянии.

После выпуска Самойлова и Сорокина поступили в разные города и общались крайне редко. В любви Маринке по-прежнему не везло, хоть она продолжала искать и верить, а Тоня... Тоне однажды очень повезло, хоть она не искала и не верила, но потом все рухнуло, и Антонина поняла, что нет никакой любви. Есть только смесь химических соединений, после которых активизируются определенные отделы мозга.

Тоня считала, что любить можно что-то постоянное и неизменное: работу, книги, кофе с соленой карамелью, песочное печенье, закатанный свитер или хороший фильм, потому что они останутся такими же, какими ты их полюбил, а человек – существо переменчивое и неизвестно каким он станет завтра, и будешь ли ты любить его, а он тебя.

В конце второго курса во время практики  Маринка попала в крупную строительную компанию переводчиком и там познакомилась с Лешей. Уже через два года она родила ему Машу. Тогда их семья казалась Марине идеальной, но со временем их лодка любви все же разбилась о скалы быта, так и не доплыв до берегов «долго и счастливо».

Они больше не любили друг друга, а лишь терпели, они стали не семьей, а сожителями. Когда через восемь лет Марина родила Митю, то их лодка окончательно пошла ко дну и Лешка ушел к другой. Марина же, собрав вещи, уехала на квартиру, оставленную ей бабушкой в городе, где жила Тоня. Даже после переезда Самойловой подруги виделись редко: Марина постоянно с детьми, Тоня - на работе. За все то время Антонина заходила в гости всего лишь один раз и то на пару минут. Чаще к ней заходила Маринка, когда дети были в школе или у бабушки с дедушкой на каникулах. И вот сейчас Тоне предстояло стать няней.

- Тонька! – дверь открылась и прямо с порога Антонину заключили в крепкие родные объятия. – Как я рада тебя видеть! – Маринка чуть ли не прыгала от счастья, как она делала это в юности, когда встречала Тоню после долгой разлуки. Ну как долгой. Максимум весенние каникулы, когда Тоня уезжала с родителями на дачу.

- Меня или мою персону в качестве няни? – Антонина протянула Маринке пакет со спелыми яркими апельсинами, которые так обожала подруга.

- Одно другому не мешает! – Маринка взяла пакет и с любопытством заглянула в него, расплываясь в искренней улыбке. – Проходи!

Тоня зашла в квартиру и закрыла за собой дверь. Первое, что ее встретило - запах выпечки: такой сладкой и хрустящей, вот-вот с пылу с жару. Вешая свое серое пальто, в голове Антонины проскочило удивление, что Самойлова Маринка научилась готовить. В школьные годы подруга интересовалась только модными журналами, парнями и косметикой, а сейчас Тоня уже не знала, чем интересуется Марина, у которой есть дети и работа.

В квартире взбалмошной подруги все было практически также, как и внутри самой Самойловой – кувырком. Здесь не было разбросанных по полу носков или горы немытой посуды в компании добротного слоя пыли на столах, просто все находилось не на своем месте. Антонина бросила скучающий взгляд на вазу, что ютилась в угу прихожей и сразу дала себе обещание, что переставит ее куда-нибудь в зал, где это фарфоровое нечто никому не будет мешать, а зеленый коврик, совсем не вписывающийся в интерьер, заменит на серый или черный.

Стянув ботинки, Тоня выпрямилась и почувствовала, как у нее защемило шею. Все же зря она не надела сегодня шарф, полагаясь на свой иммунитет. Неожиданно из-за угла выбежало то, что заставило Антонину запрыгнуть на пуфик, издав пронзающий, но короткий визг. Испугавшись столь громкого звука, маленький «монстрик» начал шипеть, смотря своими нефритовыми глазами в самую душу Тони. Следом за ним, приглушенно топоча, выбежал восьмилетний белокурый мальчик в полосатой маечке. Он схватил озлобленное животное и оттащил его от Антонины, рассматривая женщину с открытым интересом.

- Здравствуйте! А вы к маме? – мальчик смотрел на Тоню, и его улыбка становилась все шире и шире.

- Здравствуй, да, я к Мари... - Антонина слезла с пуфика и вдруг осознала, что оказывается не так просто принимать тот факт, что твоя лучшая подруга, которая когда-то была юной девочкой, носит почетное звание мамы. И теперь вместо привычного «к Марине», Тоня будет говорить «к вашей маме». – То есть к маме, да.

- А вы проходите! Извините, что вас Эдмуша наш напугал. Он добрый, просто чужаков не любит! – мальчик поглаживал лысого кота, а тот продолжал злобно смотреть на Тоню.

- Значит это не крыса.

- Какая ж это крыса! Это кот! Его Лев зовут! Полностью Лев Эдмундович, но мы его Эдмушой называем. – мальчик отпустил Эдмунда и тот, фыркнув в сторону Антонины, скрылся в спальне.

- Верх глупости называть Львом кота, который похож на крысу. Узнаю Маринку.

Тоня еще пару минут смотрела в сторону спальни, опасаясь, что кот снова выскочит, однако, этого, к ее счастью, не случилось, и Сорокина перевела свой взгляд на мальчика.

Митя. Дмитрием Марина называла сына лишь тогда, когда он не слушался ее. Митя был вылитой копией Самойловой. От этого поразительного сходства у Антонины даже защемило в груди, с долей белой зависти. Тоня не знала куда делся ее пионерский галстук и должность старосты, которые она так наделяла сокровенным смыслом. Она не знала куда делось ее детство или хотя бы его отголоски.

«Все лучшее в прошлом» - подумала Тоня и в памяти всплыли знакомые черты Гришки. Он тоже остался там, куда никто из них уже никогда не вернется. Никто, кроме Марины. Прямо под ее боком бегала маленькая копия ее самой, напоминая о том, что Маринка тоже когда-то была такой: наивной и счастливой.

А сейчас Самойловой почти без трех лет сорок, и она не может позволить себе ту же юношескую глупость, а со счастьем идет как-то туго. Раньше оно просто было, а сейчас, чтобы стать счастливым, нужно что-то делать. Только никто не знает, что именно.

- Здравствуйте, Дмитрий, меня зовут Антонина. – женщина протянула руку мальчику и тот с любопытством посмотрел на нее, после чего громко рассмеялся, сжав своими ладошками руку Тони.

- А вы смешная! Такая серьезная, но мне нравится, когда со мной обращаются, как со взрослым, так что мы подружимся, тетя Тоня! Вы же за нами с Машкой следить пришли, пока мама в командировке будет? Вы не волнуйтесь, мы, как говорит мама, покладистые дети, только иногда чудить можем. Если сильно чудим, то у Машки телефон отбирают, а мне сладкое не дают. Это все грустно, хоть и справедливо, но мама у нас отходчивая и обижаться долго не умеет.

От своей новоиспечённой должности «тети» Антонина сморщила нос, посчитав, что Маринке следует немного строже воспитывать своих детей.

- Митя, марш в свою комнату! Тебе дай волю ты такое насочиняешь, что Пушкин обзавидуется! – Маринка вышла в коридор, вытирая руки о причудливый рыжий фартук в розовый горошек.

Митя помахал Тоне и убежал в свою комнату. Только сейчас Антонина заметила, что на нем не было тапочек. Непорядок....

- Марин, а причем тут Пушкин? – Тоня прошла на кухню и села за стол, сметая крошки.

- Ну как причем, это ж у него «Война и мир», которые мы с Надеждой Павловной чуть ли не год мусолили на литературе.

- Это не Пушкин, а Толстой. – Тоня окинула маленькую уютную кухоньку взглядом и тепло улыбнулась. Было приятно вот так сидеть и болтать с Мариной.

- Ой, и правда. – Самойлова рассмеялась, в точности как Митя, и поставила на стол пироги с вареньем. – Ну ты ж знаешь, что я только Есенина любила и....- и Маринка вдруг замолчала, вспомнив что-то, что согрело и опечалило ее одновременно. – и все. Только Есенина я любила. – Самойлова взяла пирожок и разломала его пополам, надкусив там, где было больше всего повидла. - С ним не сложилось. – вкус сладкого варенья отдал Маринке горечью и разочарованием.

- С кем? С Есениным? – Тоня изумленно посмотрела на подругу, не веря, что Самойлова впала в такую степень отчаяния.

- Да причем тут Есенин. Интересно, как там Надежда Павловна поживает? Мы ведь о ней после выпуска ничего и не слышали. Думаешь, она до сих пор с Иннокентием Ефремовичем?

- Зная Иннокентия Ефремовича, предположу, что определенно да.

Тоня вдруг поняла в чем крылась причина резкой смены настроения подруги. Есенин действительно был ни при чем. Дело было совсем в другом человеке, о котором Маринка давно не говорила, хотя очень часто вспоминала, а сейчас, в эту минуту, и вовсе тосковала по нему.

- Я так скучаю по тому времени, Тонь. Иногда думаю, что его и вовсе не было, а иногда кажется, что все происходящее сон. Только я не поняла, где начинается реальность: то ли я сейчас сплю, а завтра вновь проснусь и буду собираться в школу, то ли вся моя юность сплошной сон и каждый раз я просыпаюсь в этой реальности. Ты бы что-нибудь поменяла, если б знала, как оно все сложится?

- Не знаю. Может быть. – Тоня тоже взяла пирожок, однако есть не стала. Нельзя ж всухомятку без чая. – Вот только как бы оно тогда сложилось, поменяй мы что-либо?