Глава 25

Я жил в доме Трента, который был больше нашего с Сиджей, но по-прежнему гулял с собаками, — каждый день домой к Тренту приходила женщина по имени Энни с веселым золотистым псом по имени Харви и брала меня с собой. Мне казалось странным, что ее зовут Энни, потому что так звали одну из моих сестер, с которыми я жил в шумном месте среди лающих собак. Очевидно, некоторые люди любят собак так сильно, что называют себя собачьими именами. Когда Энни пришла в первый раз, я набросился на нее с яростным лаем, чтобы она знала — меня ее Харви не страшит, но там был Трент, и он подхватил меня с пола, а Энни взяла меня у него из рук. Вот удивительно. Если я скалился на людей, они раньше никогда не прижимали меня к груди.

Она нежно ворковала и качала меня, и я постепенно расслабился. Сиджей здесь нет, и ей моя защита не нужна, так что, наверное, нет ничего страшного в том, что я позволю Энни некоторые вольности.

Мы с Энни и Харви ходили гулять с другими собаками, однако Энни все делала неправильно — за Кэти мы не заходили, а забирали собаку по имени Дзен, большого пса с очень короткими лапами и тяжелыми ушами, почти касавшимися земли. Он был похож на Барни у Дженнифер из нашего с Рокки детства. Когда я зарычал на Дзена, он упал и перевернулся на спину, позволив мне себя полностью обнюхать. С ним проблем не будет. Не так гладко все сложилось с псом по имени Джаззи — он не хотел со мной играть.

Трент приходил домой только ночью, принося с собой пакет с едой, которую он молча ел, стоя в кухне. Трент выглядел усталым и печальным. Он протягивал мне руки, и я чуял на них запахи разных вещей, но запаха моей девочки не было.

— Макс, скучаешь по ней, да?

Я вилял хвостом, показывая ему, что я услышал свое имя и что мне нравится, когда он гладит меня по голове.

Я очень любил Трента, и мне жаль, что у него нет собаки, но я должен быть с Сиджей. Я не понимал, где она и почему она меня здесь оставила.

Иногда мне снилось, что она рядом со мной, но когда я открывал глаза, то каждый раз оказывался в доме Трента, один.

Неужели Сиджей вернулась жить к Сникерс? Поэтому она была так печальна? Такую же печаль я чувствовал у Ханны, когда она везла меня, Малыша, к Ветеринару в последний раз. Это была печаль расставания. Но я был нужен Сиджей, именно поэтому она каждый раз приходила за мной, когда я вновь становился щенком. И так будет всегда; что бы ни разлучило нас на этот раз, я знал, что это не надолго.

Однажды, когда Энни и Харви привели меня домой к Тренту днем, в гостиной сидел сам Трент.

— Ой, привет, — сказала Энни. — Это сегодня?

— Да, — ответил он.

Харви сидел на пороге и ждал, пока ему разрешат войти. Он был из тех собак, кто никогда ничего не делает без разрешения своего человека. Я тоже мог быть такой собакой, но Сиджей никогда от меня этого не требовала.

— Можно, Харви, — сказала ему Энни.

Харви вошел и сразу направился проверять, не осталось ли чего в моей миске. Я никогда не оставлял ему свою еду, но он все равно проверял, так, на всякий случай.

Энни наклонилась и протянула мне руки, я робко подошел к ней и позволил себя приласкать, а Харви тоже уткнулся своим большим дружелюбным носом ей в лицо и наслаждался порцией своих ласк.

— Хорошего дня тебе, Макс.

Когда Энни ушла, Харви ушел с ней и даже не оглянулся на прощание.

— Макс, смотри, что я тебе принес. — Трент показал мне что-то похожее на контейнер, только с мягкими стенками. Я его осторожно обнюхал. Когда я был Молли, контейнер был намного больше, да и я, впрочем, тоже.

Вспоминая, как я был Молли, и ту странную поездку в контейнере, я вдруг подумал: а что, если мы снова едем к Сиджей? Когда Трент велел мне забраться в мягкий контейнер, я послушно это сделал, но через плотную сетку на его конце мне было плохо видно, что происходит вокруг. Мне стало немного не по себе, когда Трент поднял контейнер со мной, это было совсем не похоже на то приятное чувство, когда люди брали меня на руки.

Мы поехали кататься на машине, причем оба сидели сзади. Я расстроился, что Трент не выпустил меня из контейнера, чтобы я мог смотреть в окно и лаять на проплывающих мимо собак. Зато в машине было тепло, а я люблю тепло больше, чем холод и ветер, которые я ощутил сквозь стенки мягкого контейнера, когда мы вышли из здания.

Потом мы попали в другое здание, где вместо шума нас встретили тишина и спокойствие, хотя я чуял там присутствие многих людей и химических препаратов. Я не сильно хорошо мог разглядеть, что происходит, и меня слегка укачало от покачивания контейнера.

Потом мы зашли в маленькую комнату, и Трент опустил контейнер.

— Эй, — тихо сказал он.

Послышалось шуршание.

— Привет, — произнес кто-то слабым надтреснутым голосом.

— Я тебе кое-кого принес, — сказал Трент. Он возился с мягким материалом контейнера, а я лизал его пальцы через сетку, желая поскорее выбраться отсюда. Наконец, он засунул руки внутрь и достал меня. Когда он поднял меня в воздух, на кровати я увидел женщину.

— Макс! — сказала женщина, и только тогда я понял, что это Сиджей. От нее странно пахло — чем-то кислым с примесью химикатов. Я пытался вырваться из рук Трента, но он крепко держал меня.

— Макс, будь ласковым. Ласковым, — сказал Трент. И вот Сиджей взяла меня в свои замечательные теплые руки. Я зарылся в нее, постанывая и плача, настолько был рад видеть мою девочку.

— Тише, Макс, ладно? Тише, — говорил Трент.

— Ты скучал по мне, правда, Макс? Да, малыш? — Интересно, почему голос Сиджей был таким слабым и хриплым. С ее руки свисал пластмассовый поводок, а в комнате раздавались пикающие звуки, которые мне не нравились.

— Как ты себя сегодня чувствуешь? — спросил Трент.

— Горло еще болит от трубки, но уже лучше. И подташнивает, — ответила Сиджей.

Я хотел обнюхать ее всю и исследовать все эти странные новые ароматы, но ее руки были напряжены, когда она удерживала меня, и я понял, что нужно сидеть смирно.

— Я знаю, ты думаешь, что выглядишь ужасно, но по сравнению с тем, какой ты была в реанимации, сейчас тебя могли бы допустить к марафону. Твои щеки снова порозовели, — сказал Трент. — И глаза стали ясными.

— Я уверена, что выгляжу превосходно, — пробормотала Сиджей.

В комнату вошла женщина, и я зарычал на нее, давая понять, что теперь Сиджей под защитой.

— Макс, нет! — скомандовала Сиджей.

— Макс, нет, — сказал Трент. Он подошел и тоже положил на меня руки, так что я был надежно прижат, пока женщина дала Сиджей что-то съесть, а потом попить из маленького стаканчика. На самом деле мне нравилось, что они оба меня держат, и я сидел спокойно.

— Как его зовут? — спросила женщина.

— Макс, — хором сказали Трент и Сиджей. Я завилял хвостом.

— Ему нельзя здесь находиться. Собакам сюда вообще нельзя.

— Он такой маленький, не лает, не шумит, — сказал Трент. — Можно ему побыть здесь еще минутку?

— Я обожаю собак. Я никому не скажу, но если вы попадетесь, даже не вздумайте сказать, что я про него знала, — ответила женщина.

Когда она ушла, Трент и Сиджей снова хором сказали: «Хороший пес», и я завилял хвостом.

Я чувствовал много темных эмоций внутри моей девочки, печаль и безнадежность, я тыкался в нее носом, однако мне никак не удавалось поднять ей настроение. А еще она была уставшей, даже истощенной, и вскоре ее рука перестала удерживать меня, а просто лежала на мне, придавленная собственной тяжестью.

Я был в замешательстве. Почему Сиджей находится в этой комнате? Но еще больше я был озадачен и расстроен тем, что вскоре Трент меня позвал и оттащил от Сиджей за поводок.

— Мы вернемся через пару дней, Макс, — сказал он.

— Макс, ты хороший мальчик. Иди с Трентом. Нет, не приводи его больше, я не хочу воевать с медицинским учреждением, — сказала Сиджей, а я завилял хвостом, услышав, что я хороший мальчик.

— Я вернусь завтра. Только поспи сегодня ночью, хорошо? И звони, если не сможешь заснуть, я всегда рад поболтать с тобой, — сказал Трент.

— Ты не обязан приходить каждый день.

— Я знаю.

Мы вернулись домой к Тренту. В следующие дни Энни приходила забирать меня на прогулку с Харви, Джаззи и Дзеном, но теперь, когда Трент возвращался домой вечером, кроме всех остальных странных запахов на его руках я чуял едва уловимый аромат Сиджей...

Через день или два мы вернулись в маленькую комнату, где Сиджей отдыхала в той же самой кровати. Хотя пахла она чуть лучше и даже приподнялась, когда Трент выпустил меня из мягкого контейнера.

— Макс! — радостно воскликнула моя девочка. Я прыгнул к ней на руки, и она обняла меня. К ее руке больше не был привязан поводок, и пикающих звуков не было слышно. — Закрой дверь, Трент, не хочу, чтобы его заметили.

Пока Сиджей и Трент разговаривали, я свернулся в клубок у нее под рукой, застолбив участок на кровати, чтобы, когда Трент соберется уходить, он не забрал меня с собой. Я уже начинал дремать, когда услышал возглас женщины, донесшийся со стороны двери: «Боже мой!» Я сразу же узнал ее голос.

Глория.

Она ворвалась в комнату, впихнула Тренту цветы, которые принесла с собой, и подошла к кровати Сиджей. От нее пахло этими цветами, и еще на ней было много других сладких ароматов, от которых у меня слезились глаза.

— Ты выглядишь ужасно, — сказала она.

— Я тоже рада тебя видеть, Глория.

— Тебя хоть кормят? Что это за место?

— Это больница, — ответила Сиджей. — Ты помнишь Трента?

— Здравствуйте, мисс Махони, — сказал Трент.

— Естественно, я знаю, что это больница! Здравствуй, Трент. — Глория приблизила лицо к Тренту, а потом снова повернулась к Сиджей. — Я чуть не умерла, когда узнала!

— Извини, — сказала Сиджей.

— Дорогая, ты думаешь мне никогда в жизни не было тяжело? Тем не менее я всегда находила в себе силы идти дальше. Ты превращаешься в неудачника, только если сдаешься. Но дойти до такого... Боже, я чуть не потеряла сознание. Я приехала сразу же, как только узнала.

— Ну, скажем, через десять дней, — прокомментировал Трент.

Глория повернулась к нему:

— Что?

— Я звонил вам десять дней назад. Вряд ли это можно назвать «сразу».

— Ну... Какой смысл приезжать, пока она в коме, — нахмурившись, ответила Глория.

— Действительно, — сказал Трент.

— Она права, — ответила Сиджей, и они с Трентом ухмыльнулись друг другу.

— Терпеть не могу больницы. Просто ненавижу их, — сказала Глория.

— В этом плане ты уникальна, Глория, — прокомментировала Сиджей. — Большинство людей просто обожают их.

На этот раз Трент рассмеялся.

— Как ты думаешь, Трент, имеет ли мать право поговорить с дочерью наедине? — холодно спросила Глория.

— Конечно. — Трент оттолкнулся от стены.

— И забери свою собаку, — приказала ему Глория. Я взглянул на Сиджей, услышав слово «собака».

— Это моя собака. Его зовут Макс, — сказала Сиджей.

— Позови, если что-нибудь понадобится, — сказал Трент, выходя из комнаты.

Глория села на единственный стул.

— Да, здесь действительно гнетущая обстановка... Так что, Трент опять появился на горизонте?

— Трент никогда не был «на горизонте», Глория. Он мой лучший друг.

— Ладно, называй как хочешь. Его мать, которая, естественно, только и ждала, чтобы позвонить мне в ту же секунду, как узнала, что моя дочь приняла антифриз, говорит, что он вице-президент в банке. Не верь ему, если он ведет себя как большая шишка — в банках должности раздают всем подряд, это компенсация за мизерную зарплату.

— Он инвестиционный банкир, очень успешный, — раздраженно ответила Сиджей.

— Кстати, об инвестициях. У меня важная новость.

— Ну рассказывай.

— Карл намерен сделать мне предложение.

— Карл?

— Я же рассказывала тебе про Карла. Он сколотил состояние, продавая эти штучки для монеток, которые встраиваются в разные аппараты, чтобы в них опускать четвертак. У него дом во Флориде и двадцатиметровая яхта! А еще у него квартира в Ванкувере и доля в гостинице на лыжном курорте Вейл в Колорадо, куда мы можем приезжать в любое время. Вейл! Всегда мечтала там побывать, да никак не попадался нужный человек. Говорят, что Вейл совсем как Аспен, только без местных, которые все портят.

— Так что, ты выходишь замуж?

— Да. Он сделает мне предложение в следующем месяце. Мы едем на Карибские острова, а я знаю, что именно там он делал предложение обеим своим предыдущим женам. Все ясно, как дважды два. Показать его фотографию?

— Конечно.

Зевнув, я посмотрел вверх. В этот момент Глория передала что-то Сиджей, и та аж завизжала от смеха.

— Это Карл? Он что, ветеран Гражданской войны?

— Что ты имеешь в виду?

— По виду ему уже тысяча лет.

— Совсем нет, он просто утонченный. Попрошу тебя не отзываться о нем грубо! Он будет твоим отчимом.

— О боже. Сколько раз я уже это слышала. А что с тем, который выплатил нашу ипотеку, которого ты меня заставляла называть «папой»?

— Большинство мужчин ненадежные. Карл — он другой.

— Ну да, он же антиквариат.

— Представь, он до сих пор поддерживает дружеские отношения с предыдущими женами. Это уже о чем-то говорит.

— Конечно. — Сиджей положила руку мне на голову, и я начал засыпать, согреваемый ее чистой любовью. И скоро заснул. Но почувствовав гнев в Сиджей, тут же проснулся.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что не будешь это обсуждать? — спросила Сиджей Глорию.

— Они ужасно ко мне отнеслись. Мы не будем иметь с ними никакого дела.

— Это несправедливо по отношению ко мне. Они мои кровные родственники. Я хочу их узнать, узнать, кто в моем роду.

— Я вырастила тебя сама, без посторонней помощи.

Я ощутил, как внутри Сиджей начала зарождаться печаль.

— Я мало что помню из того времени, когда папа привозил меня туда ребенком. Я помню... Я помню, там была лошадь. И бабушка. И это все, какие-то фрагменты из детства. Мне тогда было около пяти.

— Пусть так все и останется.

— Не тебе решать!

— Слушай! — Глория встала, она тоже разозлилась. — Ты уже не школьница, и я не позволю тебе вести себя как испорченный ребенок. Ты будешь жить под моей крышей, по моим правилам. Ясно?

— Нет, не будет, — тихо произнес Трент, стоя в дверном проеме.

Они обе взглянули на него.

— Тебя это не касается, Трент, — сказала Глория.

— Касается. Сиджей нельзя сейчас подвергаться стрессу. И она не поедет с вами домой. У нее здесь актерская карьера.

— О... Вряд ли я когда-нибудь стану актрисой, — пробормотала Сиджей.

— Именно, — подтвердила Глория.

— Ну, тогда станешь кем-то другим. Ты можешь заниматься чем хочешь. Ты способна сама все за себя решать, — категорично заявил Трент.

— О чем ты? — холодно спросила Глория.

— Сиджей, ты мне веришь? — настаивал Трент.

— Я... Я не могу остаться, Трент. Я не могу себе позволить...

— В моем доме полно места, будешь жить в свободной спальне, пока не встанешь на ноги.

— А как же Лисель?

— А-а, Лисель!.. — рассмеялся он. — Мы снова расстались. И, думаю, на этот раз уже навсегда. На самом деле ее привлекает драма расставания и возвращения, расставания и... Как наркотик.

— Когда это произошло?

— За день до того, как ты занесла Макса.

Я завилял хвостом.

— Мне стыдно. Ты так переживал, а я и не поинтересовалась, — сказала Сиджей.

— Ничего страшного, ты была немножко не в себе, — ответил Трент, криво усмехнувшись.

— Давайте уже вернемся к теме нашего разговора, — потребовала Глория.

— В смысле? О чем ты хочешь поговорить? — спросила Сиджей.

— Ни о чем. Просто сообщаю, что в среду уезжаем. Я все организовала, — заявила Глория.

— Ты должна быть с человеком, который в тебя верит. Со мной — я верю в тебя. Я всегда верил в тебя, — сказал Трент.

Я чувствовал, как усиливался гнев Глории.

— Никто не смеет обвинять меня, что я «не верю» в свою дочь. Я помогла тебе осуществить этот дурацкий переезд в Нью-Йорк, не забыла?

— Помогла! — воскликнула Сиджей.

— Отпустите ее, Глория. Ей надо сейчас поправиться.

— Я ее мать, — с презрением ответила Глория.

— Да, вы выносили ее, это правда. Но теперь она взрослый человек. Когда ребенок вырастает, все, ваша работа окончена.

— Сиджей? — вопросительно произнесла Глория.

Я посмотрел на нее — она не сводила глаз с Сиджей, потом я взглянул на Трента — он пристально смотрел на Глорию и, наконец, глянул на Сиджей, которая переводила взгляд с одного на другого.

— Я ни разу не слышала от тебя слова благодарности. Все мои жертвы... — Глория уже было развернулась, чтобы выйти прочь, однако в дверях остановилась. — Послезавтра уезжаем. Это не обсуждается. — Она злобно глянула на Трента: — Никем.

Когда мы с Трентом шли к нему домой, я невольно подумал, что Сиджей выбирает себе для жизни места все меньше и меньше.

Трент бросил мне резиновую игрушку, которая бешено поскакала по кухне, я погнался за ней и принес ему, а он рассмеялся и сказал мне, что я хороший пес.

Позже он наклонился, чтобы положить немного влажной еды поверх сухого корма в моей миске, и я почувствовал легко узнаваемую металлическую примесь в запахе его дыхания. Я был удивлен, но сделал то, чему меня учили когда-то давным-давно.

Я подал сигнал.