2. Гордыня

Мэн Цзыи все-таки добилась своего: сценарий изменили.

И теперь Ван Ибо не "его сын", а младший брат - это уже не так кошмарно для гордости Сяо Чжаня, но все равно ужасно сложно, потому что его буквально перекашивает, когда на горизонте появляется это сияющее энтузиазмом лицо.

Вроде бы ничего необычного: парень предельно вежлив со всеми, кланяется и без конца благодарит, просит о себе позаботиться - все по канонам новичка в индустрии. Но Сяо Чжаня колотит от одного вида "напарника" - и он ничего не может с собой поделать.

Конечно, он старательно изображает вежливое участие, когда их окружает персонал, вежливо улыбается, вежливо кивает, но стоит ему уединиться, как эмоции накатывают с новой силой, и ему нужно очень сильно стараться, чтобы хоть как-то их приглушить.

А Ван Ибо словно нарочно лезет к нему все больше: гэгэ то, гэгэ сё.

Бесит!

Почему он, признанный и опытный актер, должен тратить свое драгоценное время на то, чтобы объяснять элементарные вещи тому, кто не потрудился сам это освоить?! Сяо Чжань не помнит, когда последний раз спал хотя бы 6 часов в сутки, поэтому любая его свободная минута - священна, так как это бесценная возможность хоть немного подремать, пока его причесывают и красят для следующей сцены.

Но этот цветущий лоянский пион (фубля, кто вообще такое прозвище придумал?!) явно этого не понимает - и лезет, лезет, лезет! Пока Сяо Чжань не выходит из себя настолько, что просто гаркает на тут же побледневшее до цвета блондинистых волос недоразумение:

- Я сейчас занят!

Полные розовые губы тут же расстроенно поджимаются, а глаза становятся совсем обиженными: как у щеночка, которого незаслуженно пнули:

- Прости, гэ.

Это вызывает еще большую злость, потому что он не поддается на такие дешевые манипуляции чувством вины!

Поэтому Сяо Чжань ничего не отвечает, а резко встает со своего места, чтобы не наорать еще больше:

- Мне нужно прогуляться, воздухом подышать.

- Да, конечно, гэ.

Тихий шепот почти не уловим, но даже этого достаточно, чтобы раскрутить спираль его злости еще сильнее, поэтому дверь в гримерку хлопает гораздо громче, чем если бы сквозняк помог с этим.

Блять!

Блять!!

Блять!!!

Как же бесит!

Рука больно упирается в шершавую стену, пока Сяо Чжань пытается медленно и глубоко дышать, чтобы успокоиться. Но ничего не выходит, поэтому ладонь с каждым разом все больнее начинает бить по стене, чтобы хотя бы так заглушить внутреннее смятение, чтобы физический дискомфорт вытеснил ментальный.

- Чжань-гэ!

Этот... гремлин перехватывает его запястье ровно перед тем, как Сяо Чжань собрался садануть по декоративной штукатурке изо всех сил, чтобы уж наверняка выбить из себя эту злость!

- Что-то случилось? Ты какой-то очень мрачный последнее время.

Глубокий вдох.

Выдох.

Не наорать.

Потому что на них смотрят с любопытством окружающие.

- Есть... некоторые проблемы, - голос сухой и скрипучий, словно связки давно высохли от сдерживаемой злости.

Ван Ибо словно назло смотрит на него так участливо:

- Я могу тебе как-то помочь?

Ты!

Ты - моя главная проблема!

И что ты будешь с этим делать?!

Но чертова корпоративная этика вынуждает покачать головой:

- Нет, спасибо. Как-нибудь сам справлюсь.

Эти чертовы щенячьи глаза участливо смотрят, темно и влажно:

- Если нужно - ты всегда можешь ко мне обратиться за помощью, гэ. Я не откажу.

Он медленно, чтобы не сорваться, высвобождает свою руку из щенячьей большой лапы, которая куда больше его ушибленной ладони:

- Не нужно, спасибо.

Да он сдохнет от стыда, если это сделает!

Что этот щенок о себе возомнил!

Ситуацию спасает помощник режиссера, который опасливо переводит взгляд с одного актера на другого:

- Все в порядке? Мы готовы снимать следующую сцену.

Сяо Чжань кивает:

- Да, конечно. Дайте мне пару минут.

Его профессиональная гордость не позволит, чтобы его внутреннее состояние как-то отразилось на его работе.

Ван Ибо тоже кивает, но молча, а большие темные глаза продолжают внимательно смотреть, словно пытаются что-то увидеть. Но обломись, юный айдол, Сяо Чжань не напрасно ест свой хлеб, ты ничего не заметишь!

Но замечает режиссер, что еще хуже. И останавливает съемку:

- Сяо Чжань, что-то случилось? Ты сегодня какой-то деревянный.

Пальцы сжимаются в кулаки, потому что ему есть, что ответить на этот вопрос! Ведь именно режиссер Тан сегодня решил перекроить сценарий и выставить Ван Ибо в центр происходящего, а у Сяо Чжаня в итоге из 20 реплик осталось только 3. Практически "кушать подано", как в самом начале его карьеры!

Но все та же клятая профессиональная гордость заставляет поклониться в извинении:

- Простите, господин Тан, я могу лучше.

Тот удовлетворенно кивает:

- Да, давай попробуем еще раз. Посмотри на Ибо: тот очень живо отыгрывает в этой сцене, хотя у него так мало опыта! Бери с него пример.

Ногти больно впиваются в мякоть ладони, потому что это уже невыносимо: ему ставят в пример какого-то выскочку! И намекают, что играть тот умеет куда лучше!

Ван Ибо розовеет от смущения:

- Спасибо, господин режиссер, но куда мне до Чжань-гэ! Я только учусь.

Мужчина довольно смеется:

- Скромность - это хорошо, но даже опытным актерам не стоит забывать, что у новичков есть, чему поучиться. Дубль пять! Готовы?

Сяо Чжань не знает, благодаря каким богам он смог домучить эту сцену до конца, отыгрывая вновь и вновь дубль за дублем, потому с каждой попыткой его тело каменело все больше, а Ибо улыбался все ярче на похвалы режиссера. И после финального "стоп, снято" он резко кланяется всем и вылетает с площадки, потому что не может быть тут больше ни минуты!

Дверь в гримерку хлопает так сильно, что может вообще слететь с петель, но ему откровенно похуй. Сценарий летит на стол, несколько листов падают на пол, устилая путь актера, который уступает молодому айдолу буквально во всем.

Путь, который ведет к забвению.

Сяо Чжань отчетливо это ощущает, и от этого хочется плакать/выть/орать (выберите нужный вариант, он обводит все).

Ибо заглядывает в дверь неслышно, как нашкодивший щенок:

— Все в порядке, Чжань-гэ?

А его так колотит от злости, что удержать в себе это уже невозможно:

— Почему бы тебе не заняться своими делами?! — огрызается Сяо Чжань слишком резко.

Ибо молчит, но его взгляд цепляется за сжатые на столешнице пальцы Сяо Чжаня, за побелевшие костяшки, за напряженные губы, которые пытаются удержать внутри крик. Потом все же тихо говорит:

— Я всегда хотел сыграть с тобой. По-настоящему.

И уходит, оставляя Сяо Чжаня с этой невыносимой мыслью.

И невыносимым напряжением в теле, от которого никак не избавиться.