25/ МИНУТА

THOUGHT I KNEW YOU — NICKI MINAJ

Эверли села.

Не плавно, не нежно. С вызовом, с тем самым упрямством, которое он ненавидел и обожал в ней одновременно. Её бёдра опустились на него, совмещая в себе невероятную мягкость и мощь. Вес её тела не давил на него ни капли, только позволял теплу просачиваться сквозь ткань его брюк. Эви села так, что между ними не осталось воздуха. Только тонкие слои одежды, которые сейчас бесили больше, чем любая броня.

Хисын не шелохнулся. Его руки замерли на её талии, впиваясь пальцами в мягкую плоть. Его чёрные глаза продолжали пожирать её раскрасневшееся лицо с приоткрытыми губами, с этим её припухшим глазом, полным страха, вызова и чего-то ещё, от чего внутри всё безвозвратно ломалось.

— Сидишь, — слова выскользнули из горла с отчетливой хрипотцой на дне. — Не сбегаешь. Не кричишь. Смелая... или ужасно глупая.

Парень чуть приподнял её, прижимая к себе сильнее, чтобы она могла почувствовать его целиком: тяжёлого, налившегося, готового. Обжигающего даже сквозь ткань дурацких брюк. То, что он не мог контролировать. То, что выдавало его с головой, несмотря на отточенный годами контроль. Он наклонил голову, проводя носом по её щеке, вбирая запах её страха, её желания, её жизни, её терпких духов, которые не развеивались.

— Не смей думать, что ты тяжёлая или неправильная, — продолжил он тише. — Ты — самая правильная вещь, которая случалась со мной. И если ты ещё раз назовёшь себя толстой или уродиной... я заставлю тебя смотреть в зеркало, пока ты не увидишь то же, что вижу я. Поняла?

— Поцелуй меня...

Это было далеко не «пожалуйста». Это была её неожиданная команда. Тихая, срывающаяся, властная. И он подчинился. Хисын впился в её губы, как голодный зверь, которого слишком долго держали на привязи. Не нежно. Не романтично. С исступлением, с той самой дикой, первобытной жаждой, которую он сдерживал всё это время. Его руки вжались в её спину, притягивая ещё ближе, ещё теснее, чтобы между ними не осталось ни миллиметра. Мягкая и упругая грудь Джунг вдавилась в его грудную клетку, позволяя почувствовать её твёрдые соски даже сквозь ткань. Это знание — что она так реагирует на него — ударило в голову сильнее любого запаха крови.

Хисын целовал глубоко, жадно, его язык встречался с её, втягивая тепло, её дыхание, её тихие стоны. Одна его рука скользнула ниже, сжала её ягодицу, приподнимая, чтобы Эверли ещё плотнее села на бёдра. Он хотел, чтобы она чувствовала каждую твёрдую линию его тела, каждую вибрацию, которая проходила в районе ног.

— Минута кончилась, — прошептал он, уткнувшись лбом в её лоб.

На её губах играла та самая улыбка, которая сводила его с ума, которая делала его слабым, беззащитным, почти человеческим. Её рука коснулась его лица, пальцы скользнули по скуле, по напряжённой челюсти, а потом замерли у губ. Один палец отодвинул его верхнюю губу, желая найти клык — ту самую деталь, которая выдавала в нём монстра. Но там были ровные, аккуратные зубки. Обычные. Человеческие. Она провела по ним подушечкой пальца, удивлённо замерла, и Хисын почувствовал, как что-то внутри него переворачивается.

Он замер под её пальцем. Не от испуга, а от странного, почти болезненного удовольствия. Она искала его клыки. То, что делало его чудовищем. То, что отделяло его от неё непреодолимой многовековой пропастью. А находила лишь гладкую, тёплую эмаль. Обычные зубы. Ирония. Он мог показать ей настоящие, мог выпустить их одним движением, напугать, напомнить, кто он на самом деле. Но не стал. Не сейчас. Вместо этого он мягко перехватил её руку, прижал её пальцы к своим губам, задержал на мгновение. Он не целовал их. Просто держал, чувствуя, как её пульс бьётся под тонкой кожей, как её дыхание сбивается, как мир вокруг них сужается до размеров этого касания.

— Спрятал, — пояснил он. — Для тебя. Пока что.

Хисын легко коснулся губами её шеи, дыхнул в то место, где под тонкой, почти прозрачной кожей бился бешеный пульс. Эверли выдохнула, будто воздух вдруг стал гуще, будто она забывала, как это делается. Её рука опустилась на его плечо, пальцы вцепились в ткань футболки. А её мягкие бёдра всё ещё прижимались к нему — неловко, напряжённо, но с каждым мгновением всё смелее.

Он почувствовал, как её тело расслабляется. Сначала плечи, потом руки, потом живот. Мышцы таяли, уступая место чему-то тягучему, тёплому и опасному. Эви переставала бороться с собой, с ним, с этим безумием, которое они оба разжигали с первой их встречи. Её мягкие бёдра — те самые, которые она так ненавидела, которые прятала под мешковатой одеждой, боясь, что он посмотрит и отвернётся, — теперь полностью отдались весу, прижимаясь к нему с полным доверием. Или с полным безумием. Разницы он уже не понимал, да и не хотел понимать. Его рука, всё ещё лежащая на её ягодице, сжалась сильнее, пальцы впились в упругую плоть через тонкую ткань шорт. Моя мягкость. Мой страх. Моя дура.

— Слушай меня, — голос парня был почти грубым. — Я хочу тебя. Не твою кровь. Не твою боль. Тебя. Твою улыбку. Твою злость. Твои дурацкие слёзы. Твои мягкие бёдра. Всё, что ты считаешь в себе неправильным, для меня — самое сексуальное. Но я не трону тебя здесь. Не сегодня. Не в доме, где спит твоя мать, которая уже ненавидит меня. Завтра. На балу. Ты будешь только моей. Никаких подруг, никаких глупых танцев с другими. Ты поняла?

Хисын не дождался ответа. Исчез в темноте, как сон, как кошмар, как то единственное, что было реальнее всего в её жизни.