24/ ДРОЖЬ

AMERICAN BEAUTY — NESSA BARRETT

Хисын толком не помнил, как пересёк целый город. Память выбросила этот кусок, оставив только смазанные пятна фонарей и холодный ветер, хлеставший по лицу. Он пришёл в себя уже под окнами, сливаясь с тенями деревьев.

Её окно без решётки. Карниз, способный выдержать его вес. Всё это Хисын просчитал за секунды, ещё когда Эверли задала свой рискованный вопрос в переписке. Подъём занял меньше минуты. Его пальцы, непривычно цепкие и сильные, нашли опору там, где обычный человек давно бы сорвался. Он бесшумно приоткрыл створку, и в её комнату хлынул холодный осенний воздух.

Хисын увидел Эверли сразу.

Она застыла у противоположной стены, прислонившись спиной к обоям. Маленькая, взъерошенная, в тонкой белой майке, сквозь которую угадывались очертания её груди — высокой, упругой, вздымавшейся от учащённого дыхания. Короткие шорты обтягивали бёдра: мягкие, округлые, те самые, которые она так ненавидела. А он... он не мог отвести взгляда. Лицо Джунг горело румянцем. В полумраке он видел, как блестят эти живые глаза. Она кусала губу. Смущалась? Ждала? Знала, что он придёт, и теперь не находила себе места?

Он закрыл за собой окно одним плавным, бесшумным движением. Неспешно повернулся к ней. Его чёрная фигура казалась куском ночи, случайно ворвавшимся в её девичью комнату с плюшевыми игрушками и вычурными плакатами. Хисын не двигался к девочке. Он смотрел. Позволял себе видеть. Каждый изгиб. Каждое дрожание её тела. Запах её сладкого возбуждения, который ударил в ноздри сильнее, чем когда-либо прежде. Голод, который он сдерживал, взвывал изнутри, но был подавлен чем-то другим. Желанием. Чистым, нечеловечески острым желанием обладать, но не как бездушной добычей. Как... чем-то своим.

— Три минуты, — напомнил он, и его голос показался совершенно чужим. — Я засёк.

Хисын сделал шаг. Не к ней. К креслу. Сел. Очень прямо. Бледные руки в карманах сжались в плотные кулаки.

— Иди сюда, — тихо приказал он. — Не заставляй подходить самому. Иначе всё кончится быстрее, чем ты думаешь.

Эверли сделала шаг к его тёмной фигуре. Глаза парня стали чувствительнее, когда она повиновалась. Зрачки поглотили весь каштановый отблеск радужки, превращая глаза в две чёрные галактические воронки. Движения Эви были скованы нерешительностью, борьбой между телом, которое уже знало, чего хочет, и разумом, который всё ещё цеплялся за осторожность и здравый смысл. Он видел. Он видел каждую деталь: как её бёдра покачиваются при ходьбе, как пальцы сжимаются в кулаки, как грудь под майкой вздымается чаще прежнего. И то, как под тонкой тканью угадываются соски — маленькие, твёрдые бугорки, предательски выдающие её напряжение.

Она остановилась прямо перед ним. Между его раздвинутыми коленями. Так близко, что Хисын чувствовал жар, исходящий от её юного тела. Жар жизни, желания, чистого, невыносимого человеческого тепла.

— Три минуты, — повторила она его же слова, но в этот раз без язвительной усмешки. Только хрипотца. Такая же, как и у него самого.

Хисын медленно поднял голову, чтобы взглянуть прямо в её глаза. Её лицо в мягком полумраке казалось самым страстным, что он когда-либо видел за все свои долгие годы. Не самым красивым, ведь это было бы слишком просто, а именно страстным, живым, горящим изнутри таким огнём, перед которым меркли все звёзды над городом.

Её глаза казались чёрными. Расширенные зрачки затопили радужку, придав им лихорадочный, почти безумный блеск, и на секунду Хисыну почудилось, что перед ним не хрупкая девчонка, а равная. Такая же хищная. Такая же опасная. Такая же голодная. Что ещё секунда — и она выпустит когти. Ещё секунда — и набросится на него, как саблезубый тигр из тех древних снов, что снились ему в моменты между веками. Эверли смотрела на него так, будто он был единственным мужчиной на земле.

— Ты играешь с огнём, Эверли, — заговорил он, и в его тоне промелькнула тень опасного предупреждения. — Я не человек. У меня нет тормозов, когда я рядом с тобой. Ты знаешь, чем это пахнет для меня. Ты знаешь, что я чувствую.

Он замолчал. Его руки по-прежнему были в карманах, сжатые в кулаки. Каждый мускул тела был напряжён, как стальная пружина, готовая лопнуть от одного её взгляда или движения.

— А если я хочу, чтобы у тебя не было тормозов?

Этого оказалось достаточно.

Хисын резко выбросил руку вперёд, как хищник, который перестал притворяться. Он обхватил её за талию и одним движением притянул к себе, сокращая расстояние, которое секунду назад казалось непреодолимым. Эверли оказалась у него на коленях верхом: бёдра с двух сторон от его бёдер, грудь прямо перед его лицом, в нескольких сантиметрах, которые плавили воздух. Он не касался её. Пока нет. Только крепко держал за талию, не позволяя ни приблизиться, ни отстраниться. И просто смотрел снизу вверх в её глаза — чёрные в полумраке, расширенные, уже влажные.

Эви часто хватала ртом воздух, будто после долгого бега, будто воздух вдруг стал гуще, плотнее, будто его не хватало на двоих. Соски затвердели, натягивая тонкую ткань майки, и Хисын ясно видел, как ткань касается их, как они твердеют от каждого его выдоха, от каждого движения его пальцев у неё на пояснице. Эверли смотрела на него, боясь опустить бёдра до конца, боясь ощутить... его. Твёрдое, горячее тело под тонкой тканью его строгих брюк.

Боялась показаться толстой, тяжёлой, неудобной. Глупая. Он хотел веса. Он хотел, чтобы она давила. Чтобы раздавила. Чтобы не осталось места для воздуха, для мыслей, для этого проклятого контроля. Но она не знала. Даже боялась подумать.

— Дурак. Упрямый, противный...

Её слова, полные злости и трогательного смущения, били его точно хлыстом. Его руки, всё ещё сжимавшие её тонкую талию, напротив, стали жёстче. Он чувствовал, как напряжены её мышцы, как она застыла в сантиметре, боясь опуститься до самого конца. Он видел этот глупый страх. Страх не перед ним, а перед собой, перед своим телом, которое она считала неправильным.

— Ты думаешь, я не чувствую? — отозвался он вибрирующим и низким голосом. — Твоё напряжение. Твою дрожь. Ты боишься, что задавишь меня? Или что я почувствую, какая ты... мягкая?

Хисын нарочно выбрал именно это слово. То, которое она ненавидела. Чтобы выжечь его, превратить из слабости в настоящее живое оружие.

— Дурак? Да. Упрямый? Да. Противный? — он наклонил голову, вглядываясь в её лицо. — Это ты про меня или про себя?

Рука отпустила талию и легла на её бедро, обтянутое короткими шортами. Он сжал. Не больно, но ощутимо, чувствуя под пальцами тепло и упругость плоти.

— Опустись, — приказал он без намёка на просьбу. — Сядь. Прямо на меня. И почувствуй, насколько «противным» может быть то, что ты делаешь со мной даже без прикосновений.