23/ ЗАПАХ

STRANGERS — MAXIMILLIAN

Эверли 23:56Да... иногда больно

Телефон задрожал у него в руке. Её ответ. Хисын закрыл глаза на секунду, представляя, как Эверли пишет эти строки: морщится от боли, прикусывает губу, хмурится, потому что синяк под глазом всё ещё ноет, а она слишком упрямая, чтобы жаловаться. Глупая. Надо было приложить лёд, как он говорил. Ткань, холодные кубики, осторожное касание. Но она, наверное, забыла. Или не забыла, просто закрутилась в водовороте собственных мыслей, таких же хаотичных и колючих, как и она сама.

Хисын смотрел на экран, на два коротких слова, и в них было больше, чем жалоба. Больше, чем просто признание. В них было доверие. Она не скрывала, не надевала маску, не прятала свою слабость за колкостями. Она просто... поделилась. Пальцы Хисына замерли над клавиатурой, повисли в воздухе, не решаясь коснуться букв. Что ему ответить? «Жаль»? Бессмысленное, пустое слово, которое ничего не лечит. «Терпи»? Грубо. Слишком похоже на то, что она обычно слышит от него. Его обычный арсенал язвительных замечаний, лёгких подколов и ледяных ироний сейчас был бесполезен. И даже... отвратителен ему самому.

Он набрал. Стёр. Снова набрал.

Хисын23:57Завтра перед балом найду тебя. Принесу мазь. Сильнодействующую.

Это было практично. Полезно. И это давало им законный предлог увидеться одними из первых. Без лишних глаз.

Эверли 23:57Я буду хорошо прятаться...

Ответ девочки заставил его пустое сердце странно ёкнуть внутри. Это было не просто согласие. Это была игра. Та самая, детская, от которой он отвык за столетия, когда каждый его шаг был борьбой за выживание, а не весёлой забавой. Она пряталась, он искал. Она дразнила, он сдавался. И ему, чёрт возьми, это почему-то нравилось. На его обычно каменном лице дрогнули уголки губ — неуверенно, почти застенчиво, как у подростка, который не привык, чтобы его видели настоящим. Не улыбка. Скорее, тень чего-то, что могло бы ею стать в другом времени, в другой жизни. Он ответил быстро, почти не думая:

Хисын23:57Не спрячешься. Я найду тебя по запаху этих глупых духов.

Он отправил и тут же замер, уставившись на экран. Это было... слишком. Слишком лично. Слишком...

Эверли 23:58Ты нюхал меня?

Эти два слова ударили по нему, как обухом. В них была прямота, граничащая с дерзостью, и это сочетание выбило его из привычного равновесия. Она не испугалась, не отшатнулась от его почти животного признания. Она подыграла. Или... дразнила. В темноте его убежища Хисын почувствовал, как по его лицу, обычно лишённому румянца, разливается чужое, почти болезненное тепло. Стыд? Смущение? Чувство, настолько древнее и забытое, что он даже не мог подобрать ему названия.

Пальцы зависли над клавишами, не решаясь коснуться холодного стекла. Признаться? Солгать? Сделать вид, что это была шутка, очередной его излюбленный приём? Он смотрел на экран, на её имя, на эти слова, и внутри него боролись две сущности: одна, древняя, осторожная, требующая спрятаться, не подпускать, не рисковать; и другая, новая, почти забытая, которая хотела... чего-то. Он выбрал полуправду. Выдал её за отмашку.

Хисын23:58Всех нюхаю. Это способ выживания. Ты пахнешь лекарствами, чаем и... облепихой. Как дешёвый детский шампунь.

Эверли23:59Ты очень странный, Ли Хисын. Но я тоже нюхала тебя

Её сообщение вспыхнуло на экране, и Хисын почувствовал, как что-то внутри него замирает. Не сердце — оно и так не билось. Останавливался привычный ход мыслей, та ледяная дистанция, которую он выстроил между собой и всем миром за долгие годы. Словно кто-то нажал на паузу, и реальность застыла, оставив только эти слова, горящие на экране.

«...я тоже нюхала тебя»

Простое, детское признание, от которого у него перехватило дыхание. Эви не просто терпела его чужеродность. Она исследовала её. Вдыхала, впитывала, запоминала. Взаимность оказалась везде. В поцелуях, в страхе, в том, как она закрыла его своим телом от матери. И теперь таилась в этом базовом, почти животном акте познания: «Я хочу знать, чем пахнешь ты».

Он закрыл глаза и представил: вот она прильнула к нему в пустом зале, или на холодной скамейке, или в тот миг, когда он держал её, боясь пошевелиться. Её дыхание у его шеи, её нос, касающийся ворота пальто. Она вдыхает его запах: холод подземелий, старые чернила, каменную пыль веков — то, от чего другие шарахаются, даже не понимая почему. И её это не отпугнуло. Ей было... интересно. Не страшно, не противно, не тревожно. Интересно. Это обезоруживало больше, чем любая ярость или страх. Против этого его цинизм оказался бессилен. Как можно прятаться за колкостями, когда она уже знает, как ты пахнешь, и не уходит?

Он написал. Стёр. Снова написал. И отправил то, что было незащищённой правдой, вырвавшейся из-подо льда:

Хисын00:02И какой он? Мой запах.

Эверли00:04Как у мужчины...

Сообщение пришло, и Хисын замер. Просто, дерзко, убийственно. Он закрыл глаза. Впервые за долгие годы не для того, чтобы скрыться от мира, а чтобы яснее увидеть её. Её улыбку в темноте, наглую и нежную одновременно. Её губы, которые произнесли это. Лёд внутри треснул окончательно. Больше не было смысла притворяться. Она уже знала его насквозь. До самого дна.

Хисын набрал ответ. Медленно. Буква за буквой, как будто вырезая их на камне. Каждое слово было одновременно угрозой и обещанием.

Хисын00:07А ты пахнешь как женщина. Настоящая. Теплом, солью и мёдом. Той, которую хочется вдохнуть глубже. И прикусить, чтобы вкус остался на языке.

Эверли00:08Ты хочешь меня прикусить, Ли Хисын?)

Его телефон завибрировал. Хисын прочитал вопрос, и внутри него что-то щёлкнуло. Окончательно. Бесповоротно. Та невидимая стена, за которой он прятал свои настоящие чувства за игрой в недоговорённости и холодные улыбки, рассыпалась в прах. Эверли снова взяла инициативу в свои руки. Она бросила ему вызов. Прямее любого поцелуя.

Хисын не стал писать. Пальцы сами нажали на вызов, и он прижал телефон к уху, чувствуя, как холодный корпус обжигает холодную кожу. Гудок. Второй. И тихий щелчок. Она взяла трубку почти сразу, будто ждала. В динамике было слышно только её сбивчивое дыхание. И то, как она посмеивается, прикрывая ладошкой рот, чтобы он не услышал. Но он слышал. Каждый всхлип, каждый выдох.

— Ты знаешь ответ, — голос Хисына прозвучал низко, дразняще, хрипло — так, будто он только что проснулся после долгого сна. В нём не было вопроса, не было той привычной ледяной отстранённости. Только заигрывание, лёгкое, почти невесомое, которое он ни с кем не практиковал за долгие годы.

— Ты совсем дурак! — Эверли засмеялась в трубку, но тихо, приглушённо, прикрывая рот ладонью, чтобы Окхи не примчалась в комнату посреди ночи. — Зачем ты мне звонишь прямо сейчас?! Мама спит!

— Потому что твой текст требует голоса, — ответил он, и в его собственном голосе, сквозь привычную хрипотцу, проскользнула капля чего-то нового. Почти... дерзкой забавы. — Хочу слышать, как ты дышишь, когда задаёшь такие вопросы.

Он помолчал, давая ей прочувствовать вес этой тишины, наполненной только их дыханием в трубках.

— А насчёт «прикусить»... — он понизил голос до шёпота, который был больше похож на ласку из самого мрака, — ...я бы начал не с укуса. Я бы начал с того, чтобы провести языком по тому месту на твоей шее, где бьётся пульс. Чтобы...

— Шшш! — шумно зашипела Эви, чтобы не слышать ничего далее. — Шшш! Не желаю ничего слышать!

Её шипение заставило его впервые за сотню лет ощутить настоящий жар. Не тот, что от чужой крови, не тот, что от погони или драки. Другой. Глубокий, низкий, пульсирующий где-то в бёдрах. Хисын закрыл глаза и представил: вот Эверли лежит в своей комнате, зарывшись лицом в подушку, чтобы заглушить собственное смущение. Её мягкие волосы рассыпались по белой наволочке, щёки горят, дыхание сбивается. Он видел, как её грудь прижимается к подушке, как ткань тонкой пижамы обтягивает каждый изгиб, как её рука скользит вниз по животу, и от этой картины у него пересохло в горле.

— Слабонервная, — прошептал он в трубку, и голос его охрип. — Задаёшь взрослые вопросы, а слушать ответы боишься.

— Дурак... — прошептала она в ответ, и в этом одном слове было столько всего: и смущение, и злость, и что-то ещё, тёплое, тягучее, что не лезло ни в какие рамки. — Я бы прикусила тебя...

Хисын замер. Всё внутри него натянулось, как струна. Но это был не голод. Не та слепая, животная тяга, которая толкала его на охоту. Это было гораздо сложнее. Гораздо мучительнее. И слаще. Он сжимал телефон так, что трещало стекло, и слушал её дыхание, такое близкое, такое далёкое, и понимал, что не в силах сдвинуться с места.

— Попробуй, — его голос стал тише, но в нём зазвучала сталь. — Моя кожа прочнее, чем тебе кажется. Ты только сломаешь свои зубки, малыш, — он сделал паузу, давая ей представить это в полной мере.

Он закрыл глаза, и комната полностью растворилась. Тяжёлое, прерывистое дыхание Эверли у его шеи, горячее, почти обжигающее на его ледяной коже. Хисын представлял, как её зубы легонько касаются его, пробуя, дразня. А потом она впивается, оставляя след, проводит языком по этому следу, медленно, смакуя, будто пробует что-то запретное. Вязкая, тёплая влага остаётся на его шее, и Хисын буквально чувствует, как капелька стекает по ключице, теряется где-то за воротом футболки.

Её мягкие бёдра прижимаются к нему ближе — через одежду, через ткань, через эту проклятую реальность, которая не даёт ему коснуться по-настоящему. Он представляет, как её упругие соски трутся о его грудь через тонкую пижаму, как они твердеют от каждого его выдоха. Рука Хисына, не слушаясь, сжимает собственное колено. Сильно, до боли. И на секунду он представляет, как его ладонь обхватывает её ягодицу, мягкую, податливую, полную. Как его ногти впиваются в эту нежную кожу, оставляя следы, как на клубничном торте — сладко, мучительно, до желания лизнуть и впиться снова.

— Я бы сломала о тебя зубки...

— Дурочка, — выдохнул он, и в его голосе не осталось ни льда, ни металла. — Полная дура.

— А ты смог бы появиться здесь? На пять минут, — её смущённый вопрос, такой простой и смертельный, повис в тишине. Пять минут. Пять минут в её комнате, в логове её мира, под боком у спящей матери, которая уже ненавидит его.

Вся логика, весь инстинкт самосохранения, наработанный столетиями выживания, кричали: «НЕТ». Это было бы чистейшим безумием — рискнуть всем, что у него было, ради... чего? Ради ночи? Ради её запаха? Ради того, чтобы увидеть, как она краснеет в темноте? Но логика и инстинкты уже давно сдали свои позиции. Они проиграли битву за битвой: сначала её смеху, потом её шёпоту, потом этим её «дурацким» духам, которые он чувствовал на своей одежде даже спустя дни.

Хисын не ответил сразу. Он просто сидел в темноте, прижимая телефон к уху, и слушал. Своё собственное несуществующее сердцебиение — то, которого не должно было быть, но которое сейчас, казалось, гремело где-то в груди, заглушая всё остальное. И тот дикий, безрассудный импульс, который поднимался откуда-то из самого низа живота и затмевал любой разум, любую осторожность, любой страх.

— Не на пять, — наконец прошептал он, и голос его был едва слышен. Так шепчут заговоры, так дышат над свечой перед тем, как загадать желание. Но каждое слово отчеканивалось с ледяной ясностью, будто он резал их по стеклу. — На три. Ровно. Открывай окно. И будь тише мыши, уяснила?