22/ УЛЬТИМАТУМ

WAKE UP — BÜLOW

Потрёпанный телефон Хисына лежал на груде книг — забытый, никому не нужный, как и он сам. А потом он вдруг завибрировал. Замигал синим огоньком в кромешной тьме, привлекая внимание. Хисын, который сидел в кресле с закрытыми глазами, медленно открыл их. Чёрные. Пустые. Без единого проблеска света. Он всегда делал их такими, когда оставался один. Когда можно было снять маску, выключить контроль и просто... не чувствовать.

Он знал, от кого это сообщение. Никто, кроме неё, не имел этого номера. Никто, кроме неё, не посмел бы писать в такой час.

Парень взял телефон. Холодный металл обжёг пальцы, а глаза заслезились от неожиданно яркого света. Экран высветил его лицо — бледное, острое, почти мёртвое в этом синем свечении.

Одно сообщение. От Эви. Он прочитал. Один раз. Потом ещё. Каждое слово будто впивалось в него, как заноза.

«Моя мама хочет видеть тебя»

«Как мужчину»

Горькая, язвительная усмешка исказила его губы. Мужчину. Какая прелестная, наивная категория. Он был существом. Хищником. Проклятием. Всем, чем угодно, но не мужчиной в её человеческом, социальном понимании.

«Если ты хочешь общаться со мной»

Здесь его пальцы сжали аппарат так, что треснул корпус. Хочет. Это слово было смехотворно малым. Оно не описывало ту всепоглощающую, мучительную потребность, которая въелась в него, как радиация. Он не хотел её видеть. Он должен был знать, где она, что с ней, дышать одним воздухом. Это было необходимостью, сродни дыханию. Точнее, сродни тому, чем дыхание было для неё.

«Окхи хочет тебя видеть»

Ультиматум. Окончательный и беспощадный. Он поставил Эверли перед выбором — он или нормальная жизнь. А её мать, этот невольный, проницательный страж, поставила перед ним свой выбор: играть по человеческим правилам или исчезнуть. Хисын откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок. Мысли, быстрые и холодные, как лезвия, пронеслись в голове моментально. Он перебирал возможные варианты ответа, возможные варианты дальнейших действий и решений.

Вариант 1 — тотальный игнор. Стереть сообщение. Продолжать тайные встречи, пока их не обнаружат. Только вот мать пойдёт в полицию, начнёт расследование, привлечёт ненужное внимание. Опасно.

Вариант 2 — отказать. Написать «нет» и оборвать эту нить. Невозможно. Даже мысль об этом заставляла что-то дикое и тёмное в нём рычать в немом протесте.

Вариант 3 — согласиться.

Третий вариант был безумием. Войти в логово врага. Подвергнуться осмотру тем, кто инстинктивно чувствовал в нём угрозу. Рисковать потерей контроля перед человеком, чья профессия — видеть болезни и смерть. Но это был прямой путь. К ней. К Эви. С её согласия и даже по её просьбе. Это было похоже на признание. На шаг из тени в тот самый «свет Божий», о котором кричала её мать.

Хисын обхватил телефон. Его пальцы, привыкшие к скорости, теперь двигались медленно, с трудом находя крошечные клавиши. Ногти неуклюже били по экрану, набирая текст, который всё равно исправлял технический ассистент. Его ответ пришёл через пять минут. Сухой. Без приветствий и знаков препинания.

Хисын22:15Адрес и время когда она одна

Он не спрашивал, можно ли. Он не обсуждал. Он требовал условий, при которых этот визит мог бы быть хоть как-то контролируемым. Когда не будет посторонних глаз. Когда он сможет... подготовиться. Затем он добавил ещё одну строку, прежде чем отправить:

Предупреди её что я не буду есть и пить

Предупреждение. И предвестие того, насколько чужеродным он будет в её мире. Среди людей. Монстр среди людей.

На следующее утро Хисын уже стоял у дома Джунг, как призрак, который не знает, зачем пришёл. Он был одет в единственные свои более-менее приличные вещи: чёрные брюки, простую тёмную водолазку и длинное чёрное пальто, которое делало его ещё более худым. Никаких украшений. Ни браслетов, ни цепочек, ни колец. Лицо его было бледным, как мрамор, и эта бледность только подчёркивалась чёрными волосами, падавшими на лоб. Он выглядел как выходец из другой реальности, случайно забрёдший на эту уютную, залитую утренним солнцем улицу.

Дверь открыла Окхи. Она стояла на пороге в домашнем халате, но её поза и взгляд были выпрямлены стальным стержнем. В этой женщине не было ни капли расслабленности, даже когда она была одна дома. Она осмотрела его с ног до головы клиническим взглядом медсестры, привыкшей ставить диагнозы, даже не прикасаясь. Эверли не было дома, а у матери был выходной. Хисын заметил, что в глазах этой женщины не было страха. Ни капли. Только настороженность и открытая, почти вызывающая неприязнь.

— Заходи, — приказала она без улыбки, отступая в коридор. — Обувь.

Хисын молча вошёл, бесшумно снял ботинки. Его движения были плавными, почти кошачьими, но в этой плавности чувствовалось напряжение зверя, готового в любой момент сорваться с места. Он застыл посреди маленькой прихожей, такой неловкий и чужеродный в этом тёплом пространстве, как пантера, которую посадили в клетку для попугая.

Окхи повела его в гостиную, не оборачиваясь. Указала на кресло, и Хисын сел, чувствуя, как мягкая обивка проминается под его весом. Сама Окхи опустилась на диван напротив, сложила руки на коленях, вроде расслабленно, но эта поза была обманчива. В ней чувствовалась сталь, тот самый стержень, который позволял ей смотреть в глаза чудовищу и не моргать.

— Ну что, — начала она без прелюдий. — Моя дочь утверждает, что вы «встречаетесь». Что это за встречи, после которых возвращаются с синяками?

Хисын сидел, держа спину прямо. Его глаза, такие чёрные и пустые, смотрели не в глаза Окхи, а куда-то в пространство за её плечом.

— Это была случайность, — сказал он голосом, лишённым интонаций. — Больше не повторится. Я прослежу.

— Вы проследите? — Окхи фыркнула. — Вы за неё теперь отвечать будете? А кто Вы такой, чтобы отвечать?

Мозг Хисына работал с холодной скоростью. Он не готовился к светской беседе. Он готовился к переговорам с противником.

— Я тот, кто рядом, — сказал он. — Постоянно. У неё есть проблемы с координацией и... с принятием своего тела. Это делает её уязвимой. Я это вижу. И буду компенсировать.

Это была не ложь. Это была урезанная, опасная правда.

— У меня есть жильё. Отдельное, — он продолжил, глядя теперь прямо на Окхи. — В безопасном районе. С охраной. Доступ к лучшим медицинским специалистам города, если потребуется. Моё образование позволяет обеспечивать. Я на последнем курсе факультета компьютерных наук, предложения о работе уже есть.

Он перечислял это как отчёт, без хвастовства. Каждый пункт был щитом, который он выставлял против её обвинений в несостоятельности. Женщина слушала, не сводя с него глаз. Его слова были правильными. Слишком правильными. Как будто заученными. И в этом не было ни капли тепла, ни капли того хаоса, который обычно сопровождает молодых людей в этом возрасте.

— Это всё очень... практично, — сказала она медленно. — А где чувства? Где цветы, прогулки, знакомство с друзьями? Где хоть что-то нормальное? Моя девочка — не бездушный проект. Она умная. И невинная. И я не отдам её первому встречному хищнику в чёрном, у которого всё «просчитано»!

Она повысила голос, и в нём дрогнули нотки той самой материнской ярости, что копилась неделями.

— Она выйдет замуж, как положено! За хорошего парня! Который будет смотреть на неё, а не сквозь! Который будет волноваться, а не «проследит»! Ты понимаешь разницу?

Её слова «хищник» и «невинная» ударили по нему с физической силой. Хисын понял её глубже, чем она думала. И это заставило его сменить тактику. Лёд в его голосе дал трещину, обнажив сталь.

— Я не «первый встречный», — произнёс он, и в его тихом голосе вдруг прозвучала такая опасность, что Окхи невольно откинулась в кресле. — Я — тот, кто видел её настоящей. Злой, язвительной, неуверенной, упрямой. И тот, кто не сбежал. Кто не испугался её криков. Кто видел её слёзы и... — он на секунду запнулся, — и не использовал это против неё.

Он наклонился вперёд, и его чёрные глаза наконец впились в неё с полной силой.

— Нормальные парни, миссис Окхи, сбегут при первом же её вопле. Или сломают, чтобы она стала «удобной». Я — нет. Я сильнее её гнева. И я не сломаю её. Я... — он искал слово, которое она могла бы понять, — я буду её щитом. От всего. Даже от неё самой. Это всё, что я могу предложить. Не цветы. Не прогулки. Безопасность. И правду. Какую смогу.

Хисын замолчал. В комнате повисла тяжёлая тишина. Он не сказал ни одного слова о любви. Но в его словах о силе, правде и щите была такая мрачная, фатальная искренность, которая была страшнее и убедительнее любых клятв. Окхи смотрела на него, и её лицо было каменным. В глазах мелькала борьба. Она видела в нём угрозу. Но в его последних словах она против воли увидела и что-то другое. Не мужчину из её мечтаний для дочери, но того, кто, возможно, единственный сможет выдержать тот ураган, которым была её Эверли.

— Бал завтра, — наконец сказала она, поднимаясь. — Вы идёте вместе. Я не смогу быть там. Не смогу смотреть на каждое ваше движение. На каждый её взгляд. И если я увижу хоть каплю страха в её глазах... или новый синяк... — она не договорила, но её взгляд закончил мысль.

— Тогда Вы меня не найдёте, — тихо сказал он, тоже вставая. — Но этого не произойдёт. Я даю слово.

Парень почтительно кивнул и вышел, оставив женщину одну в тихой комнате, полной запаха чая и неразрешенных вопросов.

Через пару часов, когда Эви вернулась домой, она переоделась и легла в кровать. За окном уже стемнело, и только мутный отсвет уличного фонаря дрожал на побеленной поверхности, рисуя неживые узоры. Она лежала на спине, положив телефон на грудь, чтобы он был ближе к сердцу, словно живое существо, которое может в любой момент подать голос. Повязка была снята, ведь дома можно было не прятаться. Синяк под глазом тускло отсвечивал лилово-жёлтым пятном в полумраке, делая её лицо ещё более уставшим и хрупким.

Она не спала. Не могла. Её мысли кружились хаотичным вихрем: запах холода и чернил, который остался от него на её одежде, память о его руках на её спине, о том ледяном поцелуе в пустом зале, который она переживала снова и снова, закрывая глаза. Она ждала. Вибрации. Светящегося экрана. Хоть какого-то знака, что сегодняшний ад не испортил всё. Что он не передумал. Что этот хрупкий, почти прозрачный мост между их мирами не рухнул в пропасть.

Хисын не лежал. Он сидел в кресле и смотрел в стену перед собой, не видя ни трещин на штукатурке, ни пыли, осевшей на полу. Его телефон лежал на столе, точно камень. Пальцы вцепились в подлокотники с такой силой, что дерево, казалось, вот-вот треснет. Он должен был написать ей. Что-то сказать. Что угодно, лишь бы разорвать эту гнетущую тишину, которая растянулась между ними со вчерашнего вечера. Но что?

«Всё хорошо»? Ложь. Всё было плохо. Он видел это по глазам Окхи. «Твоя мать права»? Правда, но Эви не хотела её слышать. Рассказать, как он чуть не сорвался? Как ощущал пульс её матери под тонкой, почти прозрачной кожей запястья? Как считал секунды до того момента, когда голод возьмёт верх над рассудком? Невозможно.

Он обхватил телефон. Экран вспыхнул, слепя его нечувствительные к свету глаза. Он открыл её чат. Пустота после её последнего сообщения будто обвиняла его в молчании.

Сообщение приходит. Тихо. Без звука.

Хисын23:44Твой синяк. Болит?