21/ ВЫЗОВ

HTIS — MEG MYERS

Хисын дождался конца пар, чтобы сопроводить Эверли домой. В какой-то момент их пальцы переплелись — сначала осторожно, почти случайно. Повязка на её глазу сковывала движение, заставляя то и дело щуриться, и этот дискомфорт возвращал в реальность, где произошёл тот неприятный инцидент. Девушка остановилась посреди улицы и взглянула на парня с внезапной решимостью.

— Хисын, можешь взглянуть? Уже выглядит лучше?

Её пальцы коснулись его прохладной ладони, и тот в который раз поймал себя на том, что это простое движение отзывается в нём странным, тягучим теплом. Хисын шёл рядом, автоматически сканируя взглядом мокрый асфальт и тёмные провалы между фонарями: одно полушарие работало радаром, выцепляя опасность, другое — тонуло в ней.

Её вопрос застал врасплох, заставив сбить шаг. Хисын обернулся, и свет уличного фонаря ударил по лицу Эви, высветлив повязку до болезненной белизны. В её голосе, тихом и ломком, сквозила надежда, словно его слово значило сейчас больше, чем её собственное отражение в зеркале. Больше, чем мнение родной матери.

— Дай посмотреть, — ответил он тихо, его голос прозвучал неожиданно мягко.

Хисын шагнул так, чтобы свет падал прямо на тонкую кожу девушки, и осторожно, двумя пальцами, взял её за подбородок, наклонив лицо в сторону. Его прикосновение было холодным, но на удивление бережным. Хисын не смотрел ей в глаза. Его взгляд был полностью поглощён синяком. Он изучал его так, как изучал бы сложный код или следы на земле — с полной концентрацией.

Багрово-синее пятно действительно побледнело по краям, превратившись в жёлто-зелёные разводы. Отёк заметно спал. Но это всё равно был его след. Метка его силы, его нечеловеческой природы, на её хрупкой, человеческой коже. Это зрелище вызывало внутри противоречивые чувства: глухое удовлетворение от своей настоящей природы и острое, почти физическое отвращение к себе из-за того, что умудрился причинить Эверли боль.

— Лучше, — констатировал он сухо, отпуская её подбородок. — Завтра будет ещё светлее. К балу... — Хисын сделал паузу, его взгляд стал расчётливым, — к балу можно будет замаскировать тональным кремом. Толстым слоем.

Путь до дома, который обычно занимал вечность, сегодня пролетел незаметно. Хисын даже не успел понять, хочет ли он, чтобы эта дорога длилась дольше, или уже готов отпустить. Эверли замерла под окнами дома, и её взгляд, устремлённый на него, теперь был наполнен немым вопросом и тихой мольбой. Казалось, ей не хватало воздуха, чтобы заговорить, или смелости, чтобы уйти.

— Спасибо, что проводил... — пробубнила она под нос, — долго не стой здесь, мама может увидеть...

«Мама может увидеть» — эти слова полоснули по живому. Не потому, что он боялся её матери. Бояться было нечего и некого, он вообще разучился бояться по-настоящему. А потому, что фраза эта напомнила: Эверли вынуждена прятаться. Прятать его. Как позорную тайну, которую нельзя выносить на свет. Как болезнь, о которой стыдно говорить вслух. Как грязный секрет, что липнет к коже и не отмывается.

Хисын не сдвинулся с места. Не попятился обратно в спасительную темень, где его бы никто не увидел и ни в чём бы не обвинял. Вместо этого он шагнул прямо из тени, прямо в тот же круг света, что выхватывал из темноты её фигуру. Шагнул, прекрасно зная, что теперь его могут увидеть. Рискуя быть замеченным. Рискуя быть названным тем, кем он и был.

— Пусть видит, — его слова скользнули сквозь неё, как нож сквозь воду, и долетели до Эверли целыми, невредимыми, обжигающими. — Я всё равно здесь. Даже когда уйду.

Он шагнул ближе. Не коснулся, а сократил расстояние до того предела, за которым воздух между ними начинал вибрировать. Его тень накрыла Эверли целиком, и в этом было что-то древнее, почти звериное.

— Ты ждёшь прощания, — выдохнул он одними губами.

В голосе не прятался вопрос. Там крылось утверждение, только горькая усмешка знающего. Он видел всё: этот румянец, что разливался по её скулам, эту дрожь ресниц, это сердце, которое билось так часто, что, наверное, было слышно даже за закрытыми окнами. Точно такое же прощание, как тогда в зале. Она ждала. Она ждала поцелуя на прощание.

Медленно, очень медленно Хисын поднял руку. Но не к лицу. Не к её губам, которые уже приоткрылись в ожидании. Он потянулся к её волосам — к этим распущенным, мягким волнам, что сводили его с ума каждую ночь, когда он прикрывал глаза. Пальцы скользнули в тёмную прядь, накрутили на палец, собственнически сжали. Шёлк. Чистый шёлк, который хотелось вдыхать, которым хотелось укрываться, в котором хотелось утонуть.

— Но здесь нельзя, — продолжил он, и голос сел, стал хриплым, чужим.

Взгляд парня скользнул по её губам, задержался на секунду дольше дозволенного, а потом поднялся к окнам. К тёмным стеклам, за которыми могла стоять Окхи.

— Потому что твоя мать умная. И у неё хорошее зрение.

Хисын разжал пальцы. Прядь выскользнула, упала обратно, и рука безвольно повисла вдоль тела.

— А я... — голос дрогнул, но он справился, сжал челюсть до белых пятен на коже. — Я не хочу, чтобы у тебя были ещё большие проблемы из-за меня. Уже... достаточно.

Эверли молчала. Она смотрела на него так долго, что время, замерло, а потом вообще перестало существовать. Так по-другому, что у Хисына потемнело в глазах. Дерзкие глазки, всегда колючие, всегда с хитринкой, вдруг растеряли всю свою остроту. Щёки горели алым, выдавая всё, что она пыталась спрятать.

Она хотела.

И он поддался.

Хисын склонился медленно, будто давая ей время отступить, отвернуться, сбежать. Но она не двинулась. Только замерла, затаила дыхание, и ресницы её дрожали, как крылья подстреленной птицы. Он поцеловал её лоб. Прямо над повязкой. Туда, где под тканью пряталась её боль, их тайна. Губы его были холодными как лепесток ночного цветка, что распускается только в темноте и вянет от первого луча солнца. Прикосновение мимолётное, почти невесомое, такое, что можно принять за ветер, за наваждение, за сон.

— Всё. Иди внутрь. Прямо сейчас, — его тон снова стал командным, железным.

Только когда дверь глухо захлопнулась за ней, Хисын позволил себе отступить на шаг. Он не ушёл. Сначала просто стоял, врос в асфальт, в ночь, в эту дурацкую тишину, которая навалилась после того, как шаги Эверли стихли. Потом поднял голову к окнам. Высчитывая. Выискивая. Где этот прямоугольник света, за которым она сейчас снимет куртку, поправит волосы, прикоснётся к повязке, хранящей тепло его губ?

Даже отсюда, с высоты своего ночного одиночества, он слышал. Ночь была тихой, прозрачной, злой своей прозрачностью. Голоса пробивались сквозь стеклопакеты, сквозь этажи, сквозь всю эту дурацкую реальность, где ему не было места.

— Где ты была? — материнский голос, режущий, как скальпель. — От тебя холодом тянет, как из подвала. Дай посмотреть глаз... в который он так «случайно» целился.

Хисын стиснул челюсть. До хруста. До скрежета, который, наверное, был слышен даже там.

— Мама, перестань, я же тебе всё объяснила! — её голос.

Сорванный, злой, отчаянный. Хлопок двери такой силы, что, кажется, стёкла в подъезде задрожали.

Хисын слышал, как Эверли стягивает с себя одежду. Шорох ткани, трение молнии, лёгкое движение тела, уворачивающегося от чужих рук. Она отворачивалась от матери — он чувствовал это по резкости шагов, по тому, как скрипнул пол под её пятками. Она пыталась спрятаться. Уйти. Закрыться в ванной, в своей комнате, в любой щели, где можно переждать этот допрос.

Но Окхи была неумолима.

Твёрдые шаги, не терпящие возражений. Мать всё же вырвалась в комнату дочери, отодвинула её руку, перехватила запястье, развернула к свету. Хисын почти видел это: как Окхи входит без стука, как её холодные глаза пристально исследуют дочь, сканируя, вынося приговор.

— Я сегодня в университет заезжала, — говорит мать, и её голос стал тише, но от этого только опаснее. — Спрашивала про этого твоего Хисына. Знаешь, что мне сказали?

Тишина. Даже сам Хисын в тени замирает. Его пальцы непроизвольно сжимаются.

— Никто его толком не знает. Живёт один. Родных нет. На контакт не идёт. Бледный, молчаливый. Учится блестяще, но... как призрак. И ты, моя умная дочь, с таким связалась?

— Мама!

— Нет, ты меня послушай! — голос матери сорвался на шёпот, полный ярости и страха. — Если он и «запал» на тебя, как ты думаешь, то где нормальные ухаживания? Где знакомство с семьёй? Где хоть капля уважения? Он что, тебя в тёмном углу целовать будет, а на свет Божий боится выйти?

Хисын слышал, как у Эверли перехватило дыхание. Мать, сама того не ведая, била прямо в больную точку. В их тайну. В его невозможность дать ей хоть что-то «нормальное».

— Если он мужчина, пусть ведёт себя как мужчина! — продолжила Окхи, уже почти перейдя на шипение. — Пусть придёт, посмотрит мне в глаза, объяснится за твой синяк! А не шмыгает по темнотам, как проклятый вампир!

Слово «вампир» повисло в ночном воздухе. Лёгкое, почти невесомое, но с ледяной иронией впилось в сознание, оставляя там холодный след. Хисын усмехнулся одними уголками губ. Вампир. Мать, сама того не ведая, попала в самую суть.

Эви что-то бормотала в ответ. Голос сдавленный, рваный, полный слёз и той особенной растерянности, когда слова уже не помогают, когда ложь рассыпается в прах, а правду сказать страшнее, чем молчать. Хисын слышал интонации, но смысл ускользал. Слова матери отпечатались в его мозгу раскалённым тавром.

— пусть придёт, посмотрит в глаза...

— ведёт себя как мужчина...

— знакомится с семьёй...

Абсурд.

Самоубийственная идея, от которой у любого разумного существа волосы встали бы дыбом. Хисын прокрутил в голове возможные сценарии. Визит к матери Эверли. В её квартиру. За её стол. Под её рентгеновский взгляд, которым она, кажется, просвечивает не только гематомы, но и саму суть человека.

Вариант первый — вызов полиции. Истерика, крики, «дочь, ты сошла с ума, это же бомж, наркоман, кто он вообще такой?». И он, стоящий в прихожей с букетом цветов, которые купил в круглосуточном ларьке, потому что больше нигде не успел.

Вариант второй — он теряет контроль. Кровь. Крики. Потом придётся заметать следы, врать Эверли, смотреть ей в глаза и делать вид, что её мать просто уехала в командировку. Уже навсегда.

Ни один из вариантов не сулил ничего хорошего.

Но. В словах Окхи была ужасающая, притягательная логика. Хисын замер, впуская эту мысль в сознание. Это был вызов. Не от Круга. Не от Селены. От мира. От той самой нормальности, которую он презирал, которой не понимал, от которой бежал все эти десятилетия. Мир, где ухаживают. Где знакомятся с родителями. Где смотрят в глаза и говорят правду. Где несут ответственность за тех, кого... за тех, кто рядом.

Он стоял в тени, вжавшись спиной в холодную стену, и впервые за долгие-долгие годы перед ним встала дилемма, не связанная с выживанием. Не с охотой. Не с контролем голода. Дилемма из мира людей. Он не может прийти к её матери. Это факт. Это аксиома. Это то же самое, что вампиру явиться на освящение храма.

Но. Хисын прикрыл глаза, давая себе секунду на слабость. А потом включился тот самый холодный, расчётливый механизм, что десятилетиями позволял оставаться в живых.

Что, если это единственный способ? Легализовать своё присутствие рядом с Эверли. В её глазах — в первую очередь. Снизить бдительность матери, показаться безобидным, ручным, почти человеком. Создать алиби. Легенду. Прикрытие, за которым можно будет существовать, не прячась по теням. Мысль чудовищная. Риск запредельный. Но разве то, что происходит между ними сейчас, не чудовищно и не рискованно?

Хисын в последний раз поднял голову к освещённому окну. Голоса за стеклом стихли, потеряли остроту, перешли в то самое усталое, бытовое ворчание, каким заканчиваются все семейные бури. Мать ещё что-то говорила, но Эверли уже не отвечала. Наверное, сидела на краю кровати, сжимая в руках край одежды, и смотрела в одну точку. Думала о нём.

Хисын развернулся и медленно, без единого звука, растворился в переулке. Тень проглотила его целиком без остатка, без сожаления, как делала это сотни раз до этой ночи. Внутри не было привычного чувства завершённости. Обычно он уходил, когда заканчивалось дело. Когда охота была закрыта, когда жертва мертва, когда информация получена. Точка. Тишина. Пустота.

Сейчас пустоты не было.

Эверли лежала в темноте своей комнаты, уставившись в потолок. Слёзы текли сами собой. Она вспоминала. Губы Хисына на своих собственных. Это прикосновение в пустом зале, когда мир перестал существовать, а остались только его руки, его дыхание, его вкус, который она до сих пор чувствовала на языке. Как он провожал её до дома. Как она шла рядом и чувствовала себя в защищённом коконе, где никакая боль, никакой страх, никакой взгляд матери не могли достать.

Но теперь между ними вставала она.

Мать.

Окхи. Которая не дура. Которая всегда видела больше, чем ей полагалось. Которая уже что-то подозревала — Эверли чувствовала это по её взглядам, по вопросам, по тому, как та рассматривала повязку, будто пыталась прочитать правду сквозь марлю.

Эверли села на кровати, вытерла щёки тыльной стороной ладони и потянулась к телефону. Пальцы дрожали, когда она набирала сообщение. Коротко. Сухо. Чтобы не расплакаться снова, не написать лишнего, не выдать ту отчаянную потребность в нём, что разрывала грудную клетку:

Эверли22:10Хисын. Моя мама хочет видеть тебя. Как мужчину. Если ты хочешь... общаться со мной дальше, то Окхи хочет с тобой поговорить.