20/ ДУРА

GRANITE — SLEEP TOKEN

Пустой лекционный зал за полчаса до начала пар был подобен вымершему собору. Пылинки медленно кружили в медовых лучах осеннего солнца, что резали полумрак, проникая сквозь витражи высоких окон. Тишина висела в воздухе густо, почти осязаемо — она пахла старыми книгами, деревом лавок и холодным камнем пола. Дверь в конце зала скрипнула, нарушив покой. Но Хисын уже был здесь задолго до этого. Он восседал на своём обычном троне — на самой последней скамье, в углу, куда свет почти не достигал, а тень ложилась гуще. Он не готовился к паре, не листал конспекты. Он просто сидел, уставившись в пыльное пространство перед собой. Он знал весь материал наперёд, до последней запятой, даже не нося с собой ни тетради, ни ручек.

И тогда появилась она.

Он уловил её приближение ещё в коридоре. И запах. Не только привычный букет: горьковатая облепиха, приторная сладость и вечный фонтанчик тревоги. Теперь к нему примешивалось нечто новое: аптечный аромат лекарственной мази и… что-то мягкое, уютное, цветочное. Шампунь? Эверли вошла в зал, не поднимая глаз от пола. На левом глазу у неё теперь красовалась аккуратная, стерильно-белая повязка, которая лишь подчёркивала болезненную бледность кожи. Она казалась хрупкой, почти нереальной. Но остальное… Он не смог отвести взгляд.

Её обычно собранные в небрежный хвост волосы были распущены. Длинные, тёмные, с мягкими, живыми завитками, они водопадом спадали на плечи и спину, обрамляя лицо. Без привычной брони из язвительных слов и стянутых волос она казалась… другой. Чужой и своей одновременно. Мягкой. Почти беззащитной. Губы она не красила. Они были естественного, бледно-розового оттенка, чуть припухшими (может, от вчерашнего, а может, от того, что она их постоянно покусывала). Эверли, не глядя по сторонам, нервным жестом провела рукой по волосам, опустилась на своё место. Не рядом с ним, конечно — это было бы для неё слишком. Но и не на другом конце зала, как делала раньше. Она села за два ряда впереди, у самого окна, где осенний свет падал на её профиль.

Он видел всё. Видел, как она старается не оборачиваться, как её шея напряжена, а плечи под тонким серым свитером замерли в неестественной неподвижности. Видел, как её пальцы, тонкие и беспокойные, бесцельно перебирали уголки страниц конспекта, который она даже не потрудилась открыть. Она физически присутствовала, но её мысли, её внимание, вся её суть витала где-то далеко отсюда — может, вчера у фонтана, может, в мыслях о бале, а может, в том странном, прерванном моменте, который они не обсуждали и, вероятно, никогда обсуждать не будут.

«Дура», — мысленно бросил он в её сторону, но в мыслях не было прежней злости. Было что-то вроде… раздражённого любопытства. Зачем она так сделала с волосами? Чтобы спрятаться? Или…

Хисын встал. Его движение было бесшумным. Он не пошёл к ней, а просто оказался рядом, на соседнем месте, будто материализовался из самой тени. Так близко, что различал мельчайшие, едва заметные волоски на её шее, где кожа была особенно нежной. Так близко, что её запах обволакивал его, как сладкое облако. Эверли вздрогнула всем телом, будто её коснулись оголённым проводом. Она замерла, превратившись в статую из страха и непонимания. Он видел, как по её шее, прямо под мочкой уха, пробежала волна мурашек, а кожа покрылась пупырчатой рябью. Не меняя положения, парень медленно, словно в замедленной съёмке, наклонился вперёд. Не касаясь. Лишь губами замерев в сантиметре от её уха, прикрытого шелковистой волной.

— «Повязка идиотская», — прошептал он, и его голос прозвучал в тишине зала громче, чем любой яростный крик. — «Но волосы…», — он сделал крошечную, почти незаметную паузу, — «что ты с ними сделала?»

— «Я… я просто не могла собрать их», — пробормотала она в пространство перед собой, но голос дрогнул. — «Мешали»

— «Знаю», — коротко бросил он, откидываясь на спинку. Потом добавил, глядя ей в спину: — «Вчера. Мать твоя. Она права. Мне нельзя к тебе приближаться»

Хисын сказал это, сидя в сантиметрах от неё. Абсурд. Но в его тоне не было привычной насмешки или язвительности. Была лишь та же плоская, неоспоримая правда, с которой он констатировал факты о погоде или свойствах материи. Эверли медленно повернула голову через плечо. Её единственный здоровый глаз, широко раскрытый, встретился с его взглядом — чёрным, глубоким, непроницаемым. Она смотрела на него, не моргая несколько долгих секунд, в которых уместилась целая вечность. А потом её губы едва заметно дрогнули. Она прошептала: «А если я хочу этого?»

Слова прозвучали так тихо, что, казалось, могли раствориться в густом воздухе лекционного зала. Но для его чуткого слуха они прозвучали громче раската грома. Хисын замер. Совершенно, абсолютно, неподвижно. Казалось, даже та замедленная циркуляция, что заменяла ему кровь, прекратилась на этот миг. Всё его существо: каждая частица древнего, проклятого естества, каждая тень долгой памяти — всё это сфокусировалась, сузилась до её губ, до звука, который они извлекли, до вибрации воздуха, которую он теперь чувствовал кожей. Хисын медленно, как хищник, которого спровоцировали не на ту реакцию, поднял взгляд и встретился с её глазами. Его собственные зрачки поглотили свет. Это была не чернота. Он наклонился к ней. Медленно, неотвратимо. Не касался, однако пространство между ними сжалось до толщины бумаги.

— «Хочешь?», — его голос был низким, хриплым, как скрежет камня о камень. В нём не было ни насмешки, ни злости. Была леденящая душу серьёзность. — «Ты хочешь, чтобы я приблизился? Как вчера? Или… ближе?»

Эверли ощутила его. Через тонкую ткань её юбки и его брюк передался холод. Его бедро касалось её ноги. Он сидел так близко, что малейший сдвиг, глубокий вдох, дрожь — и они соприкоснулись бы полностью. Она смотрела в его глаза. Они были ненормальными. В их бездонной черноте что-то происходило, даже не отражался свет из окна. И Эверли не могла отвести взгляд. Её щёки вспыхнули густым румянцем, отчаянно контрастирующим с бледностью кожи. Дыхание сорвалось, став прерывистым. И тогда она сама сделала крошечное движение навстречу.  Её губы снова приоткрылись, и она выдохнула прямо в пространство: «Быть может …ближе»

Он не двинулся с места, когда она наклонилась. Не отпрянул. Он превратился в каменную глыбу, о которую разбилась вся её мимолётная смелость. Но это было не столкновением. Это было падением. Живого огня в ледяную бездну. И он… не выдержал. Не растаял в нежности. Сдался в мгновенной реакции. Его холодная рука, двинувшаяся с молниеносной скоростью, вцепилась ей в затылок, погрузилась в гущу этих мягких, дурацких, цветочно-сладких волос. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть. Сильнее. Жёстче.

Поцелуй Хисына не был сладким. Он был жадным. Голодным, как утоление древней жажды. В нём не было и тени романтики, было лишь чистое поглощение. Его губы были холодными, как лёд, но само движение — жгучим, яростным, не оставляющим места ни для чего, кроме ощущения. Он заставлял её чувствовать каждый миллиметр этого контакта, каждый шероховатый изгиб его губ, каждый вздох, смешанный в одно целое. Он лишал её возможности думать, отступить, даже испугаться. Другая его рука, столь же быстрая и властная, нашла её талию, обхватила и притянула с такой силой, что Эверли буквально сорвалась с места, упав в его объятия.

Джунг застонала — хрипло, сдавленно, прямо ему в губы. Этот звук, рождённый где-то на стыке боли и освобождения, стал для него детонатором. Всё, что он годами выстраивал внутри рухнуло в одно мгновение. Она не просто ответила — она набросилась. Её губы, горячие и неумелые, накрыли его, пока сердце колотилось где-то в точке их соприкосновения. Её ладонь, сначала неуверенно, а потом с отчаянной силой, легла ему на шею, пальцы впились в кожу выше воротника, цепляясь, как утопающая. В тишине лекционного зала стали слышны сладкие звуки — низкие, влажные, откровенные. Звук их смешавшихся дыханий, звук поцелуя, ставшего чем-то большим, чем поцелуй.

Хисын углубил поцелуй, сбросив последние оковы сдержанности. Его холодный язык, скользнувший между её губ, встретился с её тёплым, и это столкновение температур ударило током по обоим. Весь мир перестал существовать. Свернулся, сжался до одной-единственной точки. Её ладонь на его шее была обжигающей, как раскалённый уголь на льду. Хисын сдвинулся с места, и в следующее мгновение она оказалась не просто рядом, а зажатой между холодной стеной у окна и твёрдой плоскостью его груди. Его тело полностью заслонило её от воображаемых глаз, от всего мира, создав приватную вселенную.

А руки, уже не удовлетворяясь внешним контактом, скользнули под тонкий свитер девушки, нашли голую, горячую кожу её спины. Он чувствовал под пальцами каждый позвонок, выступающий хребет, мелкую, непрекращающуюся дрожь, что пробегала по её телу. Ему хотелось порвать эти жалкие слои ткани, содрать их, как шелуху, и добраться до самого ядра — до того кипящего, яростного тепла, до самой жизни, что так отчаянно, так громко стучала в её груди, призывая и пугая его одновременно.

Он оторвался от её губ, и его рот, холодный и влажный, переместился на шею. Он не кусал. Он целовал, почти покусывал, вдыхая запах Эверли в месте, где пульсация была самой сильной. Его голос прорвался сквозь сдавленное дыхание, хриплый, почти нечеловеческий, прямо ей в кожу: «Глупая… безумная… ты сама лезешь ко мне…», — каждое слово было поцелуем-укусом. — «Я не смогу остановиться… Понимаешь? Я не хочу останавливаться»

— «Не останавливайся…», — прошептала она, её голос сорвался на полуслове, перехваченный новым поцелуем. Эверли чувствовала его руки на своей спине, под одеждой, её собственная, полная грудь всей тяжестью вжималась в его твёрдую грудную клетку. Она запрокинула голову, чтобы вдохнуть, и её взгляд, затуманенный и беззащитный, встретился с его: «Ты такой… бесячий», — выдохнула она, в её голосе не было прежней злости, лишь сдавленное признание. — «Но… так мне нравишься»

Он не ответил словами. Ответом стал новый, ещё более глубокий, ещё более требовательный поцелуй, в котором не осталось места ни для чего, кроме них двоих и этого безумного притяжения.

— «Дура…», — прошептал он в ответ, и в этом слове не было ни капли прежнего презрения. Была какая-то ошеломлённая, болезненная нежность. — «Такая дура…»