19/ ЗАЩИТА

TOURNIQUET — MEG MYERS

— «Эверли!»

Резкий и переполненный тревогой голос матери разрезал воздух около сквера. Окхи шла быстрыми, размашистыми шагами, а её лицо мгновенно исказилось жёсткой маской гнева и страха. Она уже строила в голове речь, полную угроз в адрес Хисына, уже представляя, как будет требовать его отчисления.

И тогда она увидела.

Увидела свою дочь. Но не ту, которую ждала — сломленную в слезах. Нет. Дочь была растрёпана. Волосы выбились из хвоста, губы неестественно красные, слегка припухшие. По щеке тянулся след от высохшей слезы, а под левым глазом расползалось жуткое лилово-синее пятно. Но на лице не было грусти. Была растерянность. Глубокая, оглушающая. Будто её только что ударило током и она ещё не понимает, что произошло. А в двух шагах от неё, как тень, сидел он. Бледный, как холст, в своей вечной тёмной одежде. Хисын даже не пытался скрыться. Он просто сидел, отвернувшись, но вся его поза была напряжена, будто пружина. Воздух вокруг него казался гуще. Холоднее. Будто он принёс с собой кусочек более суровой зимы.

Окхи замерла. Её взгляд, натренированный выявлять связь между симптомами, пробежал от опухшего глаза дочери к её разгорячённому лицу, а затем обратился к парню. В её сознании, годами складывавшем признаки в чёткий диагноз, щёлкнула отвратительная догадка. Это была не сцена «нашёл и ждёт». Это была сцена... после. После чего-то такого, что оставило на её дочери не только след удара, но и этот ошпаренный взгляд, эти странно припухшие губы. Воздух между ними был не просто холодным, он был заряженным и густым.

— «Что... что здесь происходит?», — её голос прозвучал тише, чем она планировала, но в нём дрогнула сталь. Женщина подошла, намеренно встала между Эверли и Хисыном, заслонив дочь своей дамской сумкой. — «Ты», — она бросила на Хисына взгляд, полный такой немой ненависти, что мог бы выжечь дыру. — «Это ты сделал?»

Хисын медленно обернулся. Он встретил её взгляд своим пустым, чёрным. Не вызывающим. — «Да», — пояснил он односложно. — «Мячом. Случайно»

— «Случайно», — передразнила его Окхи, и её губы с отвращением искривились. — «С такой силой? Ты что, монстр?»

Он не ответил. Просто смотрел. И этот взгляд заставил даже её, видевшую всякое, неприятно поёжиться.

— «Мама», — вдруг прозвучал тихий, срывающийся голосок за её строгой спиной. Эверли пыталась встать рядом. — «Мама, правда... это был всего-лишь несчастный случай. Он не специально. Я... я сама не увернулась»

Окхи взглянула на дочь, и её сердце упало. В голосе Эверли не было ярости или прошлого обвинения. Там была... жалкая защита. Она заступалась за него. После того как тот изувечил её лицо.

— «Не специально?», — Окхи лишь фыркнула, но внутри всё похолодело. Она видела это в больнице (жертвы, защищающие своих мучителей). Стокгольмский синдром и многие другие болезни. — «Взгляни на себя! Пол-лица заплыло! И ты мне сейчас говоришь про несчастные случаи?»

— «Но...», — Эверли путалась, её пальцы теребили край куртки. Она даже не смотрела на мать, её взгляд скользил мимо, в сторону Хисына. А там было что-то неуловимое, дикое, чего Окхи никогда раньше не видела. — «Он... он же извинился...»

Он извинился. Эти слова повисли в воздухе. Окхи резко повернулась к Хисыну.

— «Вы извинились, юноша?», — её голос был ядовито-сладким. — «Как? Словами? Или ещё каким-то... действием?»

Женщина не знала, что именно произошло. Но её материнская интуиция, обострённая до предела, кричала, что произошло что-то страшное. Что-то, что заставило её дочь сидеть здесь с таким видом и лепетать оправдания тому, кто должен был стать заклятым врагом. Но сам Хисын всё так же молчал. Только в его взгляде, скользнувшем на девушку, промелькнуло что-то сложное. Не ярость. Не презрение. Что-то вроде... раздражённой ответственности.

— «Случайность», — повторил он глухо, обращаясь больше к Эверли, чем к её матери. — «Больше не повторится. Я прослежу»

— «Ты проследишь?», — Окхи засмеялась, коротко и безрадостно. — «О, нет, милый. Ты больше не подойдёшь к моей дочери ни на километр. Ни на тренировках, ни на этом проклятом балу, нигде. Я сейчас же позвоню...»

— «Мама, нет!», — Эверли вскочила, и в её голосе прозвучала настоящая паника. Она схватила мать за руку. — «Не надо! Я... я должна с ним танцевать! Это обязательно! И...», — она умоляюще посмотрела на неё, в её одном здоровом глазу стояли слёзы, но уже от отчаяния и странной, новой решимости. — «И он прав. Это была случайность. Я не хочу проблем. Прошу тебя»

Окхи смотрела на дочь, пока в её душе разыгрывалась настоящая буря. Она видела синяк. Застала странную защиту. Заметила этот новый, совсем непонятный блеск в её юных глазах. И слышала ту самую, леденящую душу тишину, исходящую от самого мальчика. Она проиграла. Не ему. А этой новой, чудовищной реальности, в которую погрузилась её дочь. Запретить — значит загнать бунт в подполье, сделать его ещё опаснее. Этого она не хотела. Окхи медленно выдохнула. Она отведёт дочь домой, обработает глаз, вкусно накормит. А потом... потом начнёт своё расследование. Не как мать. Как медсестра, которая знает, что некоторые оставляют не только синяки, но и раны.

— «Хорошо», — сказала она ледяным тоном, глядя прямо на Хисына. — «До бала. Ни минуты больше. А там», — её взгляд стал острым, как хирургический инструмент, — «если я замечу хоть одну царапину, хоть один новый синяк... я не пойду в деканат. Я приду к тебе. Лично. И мы поговорим на языке, который ты, похоже, понимаешь лучше всего. На языке боли»

Она взяла Эверли за руку, крепко, властно, и потянула за собой. Девушка бросила последний, быстрый, полный смятения взгляд на Хисына, прежде чем покориться и пойти вслед за мамой. Хисын остался сидеть один у фонтана. Слова матери прозвучали для него не угрозой, а констатацией факта. У него было время. До бала. Чтобы решить, что он будет делать с этой «живой, бесящей» проблемой по имени Эверли. Проблемой, губы которой всё ещё горели у него на устах, а запах смешивался со вкусом.