18/ УРОДИНА

CHANDELIER — PVRIS

Хисын нашёл Эверли там, где и ожидал — у старого фонтана. Она сидела на ледяной лавочке, вся сгорбленная, сжавшаяся в комок, казавшаяся вдвое меньше своего обычного роста: маленькая, разбитая и бесконечно одинокая. Своим здоровым глазом она смотрела в мутную, грязную лужу у своих ног, ожидая, когда же подъедет мать. Другой глаз, заплывший и уже отливающий сине-багровым синяком, был прикрыт её ладонью. Плечи её всё ещё вздрагивали в такт тихим, беззвучным рыданиям. Вид этой сломленной, изуродованной версии Джунг ударил Хисына с новой физической силой. Не говоря ни слова, парень подошёл сзади.

Эверли вздрогнула всем телом, будто её коснулись раскалённым железом. Она медленно подняла голову, и её открытый глаз встретился с ним. В нём не вспыхнула знакомая ярость или вызов, а чистейший испуг, который заставил её инстинктивно отпрянуть. Хисын, не вынося этого взгляда, молча обошёл лавочку и теперь стоял прямо перед ней, заслоняя собой фонтан и часть аллеи. Его руки, обычно такие уверенные, повисли по швам в неловкой беспомощности. Он чувствовал, как его собственная, чуждая паника поднимается в горле тугой волной.

— «Идиотка», — выдохнул он, в его голосе не было привычной язвительности, только хриплое раздражение на весь мир, на себя, на неё. — «Почему ты убежала? Глаз нужно было...», — он запнулся, не зная человеческих процедур, — «приложить что-то холодное. А не сидеть тут и лить слёзы»

— «Отстань», — прошептала она, и голос её стал безжизненным. — «Просто... отстань. Ты уже всё сделал»

Эти слова, выдохнутые без сил, сломали последнюю внутреннюю преграду. Хисын резко разжал кулаки, в которых до белизны костяшек сжались пальцы. В следующее мгновение он опустился рядом с ней на холодную лавочку, грубо отодвинув в сторону сумку одним движением руки. Всё его напряжение, вся его чёрная ярость, которая до этого металась внутри, не находя выхода, теперь сфокусировалась на Эверли. Он повернулся к ней, его глаза, горящие и неотрывные, приковались к её лицу, будто пытаясь вглядеться в суть её боли.

— «Я ничего не сделал!», — его голос сорвался, став громче и резче. — «Это был несчастный случай! Ты стояла, как столб! Разве я виноват, что ты не умеешь двигаться?»

— «Я знаю, что не умею!», — выкрикнула Джунг. — «Я уродливая, неуклюжая, а ты своим мячом только подтвердил это всему миру! Тебе-то что? Доволен? Нравится видеть меня такой? Теперь можешь идти и рассказывать всем, какая я дура! Твоё любимое слово! Я — полнейшая дура!»

Хисын смотрел на неё, на её искажённое болью и горем лицо, на этот жалкий, опухший глаз, и его собственная ярость достигла точки кипения. Ярость от её глупости, от этой слепоты, от того, что она не видела очевидного.

— «Заткнись!», — проревел Хисын так, что, казалось, замолчали даже голуби на всей площади. Он наклонился, впиваясь в неё взглядом, и его глаза снова потемнели, но теперь не от голода, а от бешенства. — «Ты — самая тупая, самая упрямая, самая невыносимая сучка на свете! Ты не видишь дальше своего носа! Твой глаз... этот синяк... он ничего не показывает! Ничего! Ты... ты...»

Он задохнулся. Не от недостатка воздуха, а от волны чувств, нахлынувшей с такой силой, что смыла все мысли. Хисын просто потерял дар речи, застыв в тисках собственной немоты. То, что она только что сказала о себе, было наглой ложью. Чудовищной, отвратительной ложью. Она не была дурой. Не была уродиной. Она была... просто Эверли. И от этой ясной истины у него свело живот судорогой такой силы, что он чуть не согнулся пополам. Хисын не находил слов. Никаких человеческих слов, которые могли бы выразить этот хаос внутри. Язык подводил. Разум отказывал.

И тогда его тело среагировало за него. Быстрее мысли. Сильнее запретов.

Он схватил её за плечи — нежно? Грубо? В его действии не было ни расчёта, ни даже намерения. Была лишь абсолютная необходимость. Он притянул её к себе, стирая оставшиеся сантиметры, и прежде чем она успела понять, что происходит, впился в её губы своими. Это не был нежный поцелуй. Это была атака. Отчаянная, яростная, сладкая и солёная от слёз. Он целовал её так, будто хотел передать через этот контакт всё, что не мог выразить: свою ярость, своё раздражение, свою панику и то тёмное, непонятное притяжение, которое сводило с ума всё это время. Хисын целовал её опухший глаз, её слёзы, её боль, её уродство — всё, что она так ненавидела в себе в этот момент.

Эверли застыла. Парень не просто поцеловал её — он вцепился в её губы своими. Не было языка, не было слюны, не было ничего из того, что делали её подруги со своими парнями в переулках. Это был поцелуй-захват. Поцелуй-утверждение. Он нежно касался щеки, повреждённого глаза, превратившись во внезапного нежного человека.

Эверли слабо попыталась оттолкнуть парня сначала. Но у неё не было сил. Ни физических, ни душевных. Она была пуста. А потом... потом её собственное тело отозвалось. Не по приказу разума, не из вежливости. Глубоко внутри, под слоями шока, боли и страха, что-то дрогнуло и потянулось навстречу. Её губы под его напором начали отвечать. Когда парень вдруг оторвался, его дыхание было сбито (или он делал вид, что оно сбито), пытаясь скрыть тот же шок, что и она. Хисын вовсе не отодвинулся. Его лоб всё так же почти касался её лба, пока глаза смотрели в упор.

— «Ты не уродина», — прошипел он хрипло, каждое слово было будто вырвано из контекста. — «Ты — живая. И твоя жизнь... она меня бесит. Она сводит с ума. Но она...», — он снова запнулся, искажая лицо, — «она не уродлива. Поняла? Этот синяк... это временно. Это сделал я. И я не отказываюсь от ответственности. Но трогать тебя больше никто не имеет права. Особенно я».

Хисын теперь отстранился, однако его руки всё ещё сжимали женские плечи. Он смотрел на её растерянное, заплаканное лицо, на губы, покрасневшие от внезапного поцелуя, на один испуганный и один уродливо-опухший глаз.

— «И если ты посмеешь пропустить чёртов бал из-за этой ерунды», — добавил он уже с возвращающейся угрозой, — «я лично приеду за тобой и притащу туда. Как ты не поймёшь, что всем плевать, как ты выглядишь. Ты будешь там со мной. А я буду в дурацком костюме, буду нелепо танцевать с самой красивой девушкой универа. И это будет самое уродливое зрелище из всех возможных»